Всемирный Русский Народный Собор

Образ совершенной любви

В русских летописях год от сотворения мира 6920-й не отмечен ничем особым. Великий князь Василий Дмитриевич ездил в Орду, на поклон к татарскому хану, да литовский князь опять искал предлог для войны с Новгородом — только и всего. А между тем в тот год, 1412-й по нашему летосчислению, произошло одно важное событие. Настолько важное, что эхо его с веками только усилилось. Однако современники оставили о нем лишь скупое косвенное свидетельство, да и то не в летописи, а на полях обыкновенной монастырской книги. Книжник, переписывавший ее той осенью, сделал пометку: «...в обители преподобнаго игумена Сергиа... священа бысть церковь... месяца семптямриа в 25 день».

Этот год, с наибольшей долей вероятности, можно считать датой рождения прославленной иконы Андрея Рублева «Троица Живоначальная» — а не 1420-й, как предполагали раньше. И, очевидно, связано ее появление на свет с печальной страницей истории Троице-Сергиева монастыря. Новую деревянную Троицкую церковь, чье освящение отметил книжник, построили вместо прежней, сгоревшей. Но то был не просто пожар — монастырь выжгли татары.

Зимой 1408/1409 года Русь пережила страшное потрясение — нашествие татарского войска под водительством ордынского правителя Едигея. Нашествие было внезапным, неотвратимым и вызвало в душах русских людей смертельный ужас. После победной Куликовской битвы 1380 года, после того как в 1395 году Русь спаслась от полчищ Тамерлана общенародной молитвой перед Владимирской иконой Божией Матери — после таких событий русские постепенно отучались бояться поработителей-татар. В городах уже звучали насмешки над приезжими татарскими чиновниками, послами. Московский князь и думать почти забыл о выплате дани и уже почитал себя самовластцем над своей землей.

1408 год показал, что рано еще Московской Руси являть самонравие и своеволие. Той зимой были разграблены и сожжены многие города, подвластные Москве: Нижний Новгород, Ростов, Серпухов, Переславль-Залесский и иные. В степи угнали тысячи пленных, а спасшимся нечего было есть. Белокаменная Москва тогда устояла, не сдалась, хотя все окрестности выгорели. Одни руины на пепелище остались и от Троицкого монастыря под Радонежем. Татары будто мстили обители преподобного Сергия за то благословение, которым он вдохновил русское войско на Куликовскую победу. Ведь прежде они не трогали монастыри и иную церковную собственность, ханы давали охранные ярлыки высшему духовенству, освободили Церковь от дани. Но после 1380 года они уже знали, что Русская Церковь — злейший враг их господства над Русью.

Впрочем, троицкой братии татары не повредили. В Житии преподобного игумена Никона, ученика и преемника святого Сергия, есть рассказ об этом. Когда игумен Никон молился о спасении обители от «поганых», ему явился сам Сергий с двумя давно почившими митрополитами всея Руси — святыми Петром и Алексием. «Так угодно судьбам Божиим, — сказал Никону его учитель, — чтобы нашествие иноплеменников коснулось сего места. Но ты, чадо, не скорби, не смущайся: искушение будет непродолжительно, и обитель не запустеет, а распространится еще более». Вняв предупреждению, монахи обители разошлись кто куда. Игумен Никон, забрав с собой самое ценное — книги, иконы, вещи, принадлежавшие когда-то преподобному Сергию, также удалился в иные края. И обезлюдевший монастырь сполна испытал на себе гнев завоевателей. А после какое-то время, года два-три, оставался пуст.

Ни до, ни после в течение полутысячелетия Троице-Сергиев монастырь не был взят иноплеменниками, часто приходившими на Русь и покушавшимися на ее святыни. Обитель не затронули ни нашествие Тохтамыша в 1382 году, ни войско Девлет-Гирея, в 1571 году спалившее Москву. За 16 месяцев осады и штурмов ее не смогли взять польско-литовские оккупанты во время Смуты. Господь, Богородица и преподобный Сергий хранили эту святыню русского православия. Только в ХХ веке находим аналогию этому запустению монастыря — когда в 1920 году на четверть века погасли лампады лавры и она превратилась в мертворожденное музейное заведение.

Почему же в 1408 году высшая воля определила монастырю быть сожженным? Этим вопросом задавался в XIX веке святой митрополит Филарет Московский: «Боже правды и милосердия! Кто весть державу гнева Твоего? Кто уразумеет судьбы Твои, по которым и на дела святых, и на места святыни приходят грозные посещения? Возымела ль обитель Сергиева нужду довольно скоро после чистоты Сергеевой в огненном очищении? Надлежало ли ей пострадать безвинно, как жертве, чтобы вслед за гневом на грешников скорее привлечено было милосердие молитвами безвинно страждущих?..» Обычные человеческие толкования произвольны и неопределенны, а часто и ложны. Но все же человек должен пытаться понять, что говорят ему Небеса, — чтобы осознать, в чем он ошибается, в чем его грех и в чем спасение.

Набравшись смелости, можно высказать предположение: уничтожение Троицкого монастыря было уроком не инокам, птенцам Сергиева гнезда, заблаговременно предупрежденным об опасности, а тем, для кого радонежская обитель стала олицетворением русской силы, московского величия, символом Куликовской победы над давними поработителями. Для князей Московского княжеского дома, сыновей Дмитрия Донского, победителя татар, — великого князя Василия Дмитриевича и его братьев. Можно себе представить, какой шок испытали они, узнав, что обитель чудотворца Сергия Радонежского обратилась в пепел, а братия ее разбежалась. Ведь когда-то сама Богородица обещала Сергию, что будет покровительствовать монастырю. Об этих словах Пречистой наверняка знала уже вся Русь, хотя Житие Сергия еще не было написано, — молва крылата. И вдруг — обители более нет. Потрясение, ужас, горькое осознание: «по грехам нашим». Встряска успокоенной, задремавшей совести...

Вероятно, еще одним уроком, преподанным свыше московским Дмитриевичам, стало разграбление врагами в 1410 году Владимира, бывшей столицы северо-восточной Руси, ныне вотчины московских князей. Они все еще венчались там на великое княжение, там все еще находилась резиденция митрополита всея Руси. Летописи сообщают, что в 1408 году владимирский кафедральный Успенский собор расписывали Андрей Рублев и Даниил Черный с артелью. Велика вероятность, что расписать огромный храм за одно лето они не сумели. А значит, Рублев и Даниил могли зимовать во Владимире, писать иконы для иконостаса — и подвергаться серьезной опасности в Едигеево нашествие. Однако, той зимой татары Владимир не тронули. (Не было ли вновь причиной тому заступничество Богоматери? Ведь чудотворная Владимирская икона тогда еще не обосновалась окончательно в Москве. Рублев с Даниилом и всеми владимирскими жителями могли молиться перед этим образом о спасении города.)

Но летом 1410 года на Владимир напал отряд в три сотни человек, русских и татар. Инициатором разбоя оказался нижегородский князь-изгой Данила Борисович, мстивший Москве за свое изгойство. Город был разграблен и подожжен, церкви испохаблены, много людей перебито. Чудотворный образ Богородицы также осквернили, сдирая с него драгоценную ризу. Стольный Владимир на Руси называли градом Пречистой Богоматери. Отчего в этот раз он лишился Ее покровительства и отчего иноверцам было попущено глумиться над Ее иконой?

В те времена люди хорошо умели читать такие послания свыше, знаки и знамения Небес — в отличие от своих дальних потомков, неспособных даже разглядеть в потоке жизни эти послания. Огненный «шифр» сожженных Троицкого монастыря и Владимира должны были прочесть и старшие князья Дмитриевичи — Василий Московский и Юрий Звенигородский. Оба глубоко почитали Сергия Радонежского, Юрий к тому же был его крестником и покровительствовал его обители. Оба мечтали о продолжении дела их отца, освобождении Руси от ига. Василий намеревался передать великое княжение после себя сыну. Юрий тоже грезил московским престолом и слышать не хотел о том, чтобы Москва в обход него досталась когда-нибудь племяннику. Путь к московскому княжескому столу лежал через венчание во Владимирском Успенском соборе... теперь поруганном и ограбленном, обагренном кровью.

Глубокая ссора, если не вражда старших братьев Дмитриевичей длилась уже, видимо, несколько лет, с тех пор, как Василий объявил сына своим прямым наследником. Это можно видеть, например, из того, что Юрий не участвовал вместе с братом в русско-литовской войне 1406-1408 годов. А война эта важна была и для него, поскольку агрессивная Литва незадолго до того добралась уже до Смоленска, захватила его. Юрий же был женат на дочери последнего смоленского князя... Косвенным свидетельством вражды братьев можно считать и письмо преподобного Кирилла Белозерского, ставшего в те годы едва ли не «вторым Сергием». Письмо адресовано Юрию и написано примерно в те годы. Автор послания говорит о неких неблаговидных поступках звенигородского князя, за которые Бог наказывает его тяжкой болезнью жены. Старец упрашивает Юрия покаяться и прекратить «неподобные дела свои». Что это были за неподобные дела, творимые богобоязненным князем, храмоздателем и монастырским благотворителем, чьим духовником являлся когда-то святой Савва Сторожевский? Мы не знаем, но можно догадываться, что непростые то были дела, не обыденные.

Книжные люди, духовенство, читавшие старые летописи, знавшие многовековую историю княжеских междоусобиц на Руси, понимали: вражда братьев в Московском княжеском доме — это очень серьезная угроза. Опасность, прежде всего, для самой Москвы, которая возвысилась над остальными русскими княжествами благодаря тому, что в роду московских князей с самого начала не было распрей и кровавой грызни за земли, города. (Тут играли свою роль и ранние смерти, и нередкие эпидемии, уносившие «избыток» князей, и возросшее значение Церкви, ее участие в делах государства). Стремившаяся уже столетие к внутреннему миру и к объединению вокруг себя всех русских земель, к собиранию Руси, Москва теперь сама оказалась лицом к лицу с опасностью междоусобия. А это — тень над всей Русью, только-только, после Куликова поля, почувствовавшей, что ее сила — в единении.

Эта тень накроет русские земли через полтора десятка лет, когда умрет Василий Дмитриевич и на Москве вокняжится его сын Василий II. Распря не окажется внезапной — ее давно ожидали. Юрий Звенигородский затеет в 1425 году войну с племянником. Она продлится четверть века, ее продолжат сыновья Юрия. Эта война вновь откроет дорогу на Русь татарам, отодвинет на много лет освобождение от ига, зальет землю кровью, покроет ее позором страшных преступлений.

В начале второго десятилетия XV века все это можно было лишь предчувствовать, угадывать... или прозревать чистым сердцем, незамутненным оком. И пытаться предотвратить. Игумен Троицкого монастыря Никон был достойным учеником Сергия Радонежского. Недаром иконописцы изображают их вместе на одной иконе. Сергий умел своими тихими, кроткими речами примирять самых непримиримых, «жестоковыйных» князей. Мир на Руси был постоянным предметом его молитв. Саму монастырскую Троицкую церковь он возводил с упованием, чтобы «взиранием на Святую Троицу побеждался страх ненавистной розни мира сего». Можно ли исключать, что возрождение монастыря должно было, по замыслу игумена Никона, стать общемосковским, государственным делом, освященным памятью о богоносном старце Сергии? Не вернее ли предположить, что Никон постарался вовлечь в восстановление обители обоих старших князей Дмитриевичей? И воспользовавшись этим, исподволь, а может быть и напрямую, через напоминание о славных делах Сергия, внушить обоим мысль об оставлении вражды.

Через десять лет иконописцы, в том числе Андрей Рублев и Даниил, будут расписывать уже каменный Троицкий храм «в похвалу Сергию». Великого радонежского подвижника в 1422 году прославят в лике святых, а незадолго до того обретут в земле его нетленные мощи. Но та же похвала — радость о Сергии, молитвеннике за русскую землю — наполняла души строителей и украсителей деревянного монастырского храма в начале 1410-х годов. Даже если помыслы Никона и были далеки от нашего предположения, в любом случае, и Василий, и Юрий Дмитриевичи не могли не предложить ему свою помощь в возобновлении обители. Слишком много значило имя Сергия в жизни Московского княжества.

Вероятно, игумену Никону пришлось столкнуться с какими-то трудностями в восстановлении монастыря. От его сожжения до начала строительных работ — возведения церкви — прошло не то два, не то три года. Были ли то проблемы практического свойства (нехватка средств после Едигеева разорения, недостаток плотников — в сгоревших городах и селах они были нарасхват и т. п.) или духовного, нам неизвестно. Братья Дмитриевичи могли и здесь найти почву для ссор, соперничая в благотворительности, в привлечении лучших мастеров. Быть может, они никак не могли уладиться, кто сколько денег даст на строительство каменной церкви, пока наконец Никон, осерчав, не поставил точку в споре: церкви быть по-прежнему деревянной... Но все это лишь полухудожественные догадки.

По одной из современных научных гипотез, вкладом Юрия Звенигородского в новый храм стал иконостас со знаменитой «Троицей» в его нижнем, так называемом, местном ряду. Искусствоведы исходят из предположения, что «Троица» входила в один иконостасный ансамбль с не менее прославленным рублевским Звенигородским чином. Три иконы — «Спас», «Архангел Михаил» и «Апостол Павел» названы так потому, что были обнаружены в Звенигороде, на территории княжеской резиденции Юрия Дмитриевича. С «Троицей» их роднят многие стилистические черты, особенности колорита, композиционно-графические характеристики, наконец, совершенство исполнения. Время разлучило их, и скорее всего это произошло уже во второй половине XV века. Но до того они являли собой нерасторжимое единство храмового иконостаса... и, должно быть, с первого взгляда поражали всякого входившего в Троицкую церковь. Слишком уж это было похоже на чудо, самое настоящее, нерукотворное.

Исполнителем важного заказа стал лучший иконописец того времени, государев мастер, монах Андрей Рублев. До того он работал и в Москве, и в Звенигороде. Очевидно, он хорошо знал обоих старших Дмитриевичей, был вхож в их терема, выслушивал их пожелания. И они выслушивали его, советуясь с «иконописцем преизрядным, всех превосходящим в мудрости» — так называет Рублева Житие Сергия Радонежского. Знал Андрей и игумена Никона, более того, когда-то находился у него в послушании (прежде чем поселиться в московском Спасо-Андрониковом монастыре, Рублев был иноком Троицкой обители).

Быть может, иконы, вышедшие в тот год из-под его кисти, поразили самого иконописца не меньше, чем прочих. Для него «Троица» должна была стать еще большим откровением, чем для его современников. Он вложил в нее все силы души. Его молитва во время работы была ясной и мирной, а напряжение, владевшее им, выливалось в глубочайший покой гармонии на иконе. Царящие вокруг, на Руси, разлад, насилие, вражда, жестокость переплавлялись в чистом сердце иконописца в созерцание небесной красоты. И на иконной доске постепенно под кистью изографа проступал образ совершенной Любви, изгоняющей страх. В рублевской «Троице» сконцентрированы суть мироздания и тайна его Творца, неизреченная сущность Триединого Бога. Как будто сам Дух Святой водил рукой инока Андрея, открывая его взгляду надмирные сферы. Или, быть может, преподобный Сергий неслышно и незримо беседовал со своим учеником, склонившимся над доской. Ведь это он, Сергий, научил Русь искать себе прибежище под покровом Святой Троицы. Это он учил побеждать врагов, приобретать друзей и одолевать беды одним, общим способом — по подобию Триединства составляя единство душ и сердец.

Освящение Троицкой церкви 25 сентября 1412 года (по иной версии 1411-го) произошло в день памяти преподобного Сергия (по новому стилю это 8 октября), спустя 20 лет после его кончины. В тот день там обязательно должен был присутствовать князь Юрий. А вот великий князь Василий мог и не попасть на торжество — он, как уже говорилось, в 1412 году ездил в Золотую Орду договариваться с очередным ханом. После литургии и освящения храма игумен Никон, должно быть, произнес перед братией монастыря, князьями, боярами и прочими богомольцами вдохновенную проповедь. Быть может, он, как и все, ошеломленный рублевскими творениями, показывал на «Троицу» и говорил о том, какой контраст с земной реальностью являет собой эта тихая, любовная беседа трех ангелов.

Русь того времени переживала множество бедствий, следовавших одно за другим: моровые поветрия, засухи, неурожаи, голод, пожары, татарские набеги, войны. Было от чего прийти в ужас новому митрополиту всея руси Фотию, приехавшему в Москву в 1410 году: столько казней Божьих, писал Фотий позднее, он не видел никогда прежде. Но самой главной бедой продолжала оставаться вражда между христианами. Между теми, кто должен составлять единство Церкви, созидаемое по образу Святой Троицы.

Наверное, игумен Никон говорил и об этом. И наверное, его речь была полна того же пафоса, что и слова летописца, помеченные 1402 годом: «...мы сами, называющиеся христианами, правоверные и православные, творим меж собой брани и рати, и кровопролития... бывает, что встает ратью правоверный князь на правоверного князя, на брата своего или на дядю, и бывает меж ними вражда и непокорство, гнев и ярость, а под конец рать и брать, сеча и кровопролитие... И все то жалостно видеть, и позор плача достоин: подымает руку христианин на христианина, и воздвигают оружие свое друг на друга, кует копье брат на брата, и острит меч свой друг на друга, и стрелами своими стреляет ближний в ближнего, и сулицей (короткое копье. — Авт.) прободает сродник сродника, и соплеменник своего соплеменника низвергает, и правоверный единоверного посекает... и раб Божий раба Божьего не пощадит. Где же есть любовь совершенная, которую Христос через Евангелие нам передал: «Заповедь новую даю вам, да любите друг друга»? И еще: «Нет больше той любви, когда кто положит душу свою за ближнего. Мы же не только не полагаем душу свою за ближнего, но из ближнего извергаем ее...»

Христос испил чашу смертную, чашу жертвенной любви за всех христиан. Эта чаша присутствует на иконе Рублева как настойчивый мотив, повторяясь в изображении несколько раз. Из той же жертвенной чаши причащаются все христиане, делаясь единой Церковью. Рублевский образ «Троицы» — это образ созидаемой Богом единой соборной Церкви, хотя на ней и отсутствуют люди. Но люди стоят перед иконой, предстоят ей. И молитвенным «взиранием на Святую Троицу» побеждают в себе страх, ненависть и вражду.

Насколько можно судить по летописям, к 1414 году великий князь Василий и Юрий Звенигородский помирились. Об этом говорит военный поход Юрия на Нижний Новгород. Московскому князю необходимо было изгнать оттуда своего противника — Данилу Борисовича. Младший брат, звенигородский князь, исполнил волю старшего.

Какую роль сыграло в этом примирении братьев «богословие в красках» смиренного инока Андрея, можно только гадать. Конечно же, его «Троица» — это не политический манифест в духе «Князья всех земель, объединяйтесь». Такая поверхностная трактовка, можно надеяться, осталась в советском прошлом. Когда-то отец Павел Флоренский сказал: «Есть «Троица» Рублева, значит, есть Бог». Но можно сказать и иначе: есть Бог, значит, должна была когда-то появиться та самая «Троица Живоначальная». Эта икона — откровение Божье в красках. А на Откровение душа человеческая охотно отзывается.

Наталья Иртенина