Всемирный Русский Народный Собор

Отечественная война 1812 г. Начало

Завершение русско-турецкой 1806-1812 гг. и последний этап русско-персидской 1804-1813 гг. войн совпало с самым важным внешнеполитическим событием этого периода — подготовкой Наполеона к нашествию на Россию. Столкновение Франции и России стало неизбежным на фоне постоянно ухудшавшихся отношений между двумя державами. 3(15) августа 1811 г. Наполеон, в разговоре с русским послом во Франции, довольно откровенно признался: «Я призвал к оружию конскриптов, усилил полки мои новыми батальонами, увеличил данцигский гарнизон. В ноябре буду иметь 200 тысяч человек, кроме 80 тысяч посланных на укомплектование армии в Испанию; в будущем году наберу 200 тысяч конскриптов, не считая войск Рейнского союза и герцогства варшавского; через два года, могу выставить против вас 600 тысяч. Вы надеетесь на союзников ваших... где они? Не на австрийцев ли, с которыми вели войну в 1809 году и у коих взяли область при заключении мира? Не на шведов ли, у которых отняли Финляндию?

Не на Пруссию ли, от которой отторгли часть владений, не смотря на то, что были с нею в союзе? Пора нам кончить наши споры. Император Александр и граф Румянцев будут отвечать перед лицом света за все бедствия, могущие постигнуть Европу в случае войны. Легко начать войну, но трудно определить, когда и чем она кончится.» Россия действительно оказалась почти в полной изоляции, но предвоенные планы Парижа были сорваны на двух направлениях: Кутузовым — на турецком, а Александром I — на шведском.

Впрочем, и без этих союзников наполеоновская Франция превратилась в абсолютного вершителя судеб Европы и будет не большим преувеличением утверждение, что на континенте только одна Россия оставалась полностью независимой от Парижа Великой Державой. Остальные или полностью утратили свой суверенитет, или оказались в значительной зависимости от Наполеона, что позволило ему в течение первой половины 1812 года сконцентрировать на русской границе основные силы Великой армии. Благодаря активной и умелой деятельности русской военной разведки, и прежде всего военного агента во Франции полковника А. И. Чернышева, русское военное командование имело достаточно достоверную информацию о военном потенциале Французской империи и ее союзников.

Общая численность французской армии в начале 1812 г. насчитывала почти 1,2 млн. чел. В первый эшелон армии вторжения вошло 450 тыс. чел., во второй — более 200 тыс. чел. С помощью этих солдат Наполеон надеялся обрести и союзников внутри России. «Менее чем через два месяца, — заявил он, — Россия запросит мира. Крупные помещики будут перепуганы, а многие из них разорены. Император Александр будет в большом затруднении, так как русским, по существу, весьма мало дела до поляков, и они вовсе не хотят терпеть разорение из-за Польши.» Кроме того, Наполеон, провозглашая целью своего похода восстановление Польши, рассчитывал получить поддержку и со стороны польского населения Российской империи.

Численность всех Вооруженных сил России, включая иррегулярные части, равнялась 622 тыс. чел. Из них на западной границе Империи удалось собрать 210-220 тыс. чел., по другим данным — 193 тыс. чел. (без казаков — 175 тыс. чел.). При этом русская граница на всем пространстве от Черного моря до Балтики была практически полностью открытой. Из 62 русских крепостей на западе находилось только 5: Рига и Динамюнде на северо-западе; Киев на юго-западе; Каменец-Подольск, Тирасполь и Овидиополь на юге. В 1810 г. было принято решение построить две крепости — Бобруйск и Динабург — на западном направлении, но к 1812 г. было почти закончено строительство и вооружение только первой из них.

Колоссальные проблемы вызвало снабжение Бобруйской крепости артиллерийскими снарядами. К лету 1811 г. имелось приблизительно 1/5 требуемого запаса бомб, с большим трудом и только после личного вмешательства Военного министра генерала Барклая де Толли удалось исправить ситуацию к осени 1811 года. В 1812 г. Бобруйск послужил опорным пунктом армии Багратиона, и после ее ухода с успехом выдержал осаду вплоть до отступления противника из России. Впрочем, наличие этой крепости нисколько не меняло общее положение дел — направление на Москву могло быть закрыто только армией.

Французы, также как и русские, перед войной вели активную разведку, опираясь прежде всего на польское население пограничных русских губерний, но тем не менее не смогли правильно оценить численность русских армий, считая в их составе от 250 до 350 тыс. чел. Разноречиво оценивались численность всех Вооруженных сил России и ее воинские резервы. Все русские силы на западном направлении на которые были распределены по трем армиям: 1-я Западная армия(около 120 тыс. чел. с 558 орудиями) под командованием генерала от инфантерии М. Б. Барклая де Толли располагалась в районе Вильно; 2-я Западная армия (45 тыс. чел. с 216 орудиями) во главе с генералом от инфантерии П. И. Багратионом у Волковыска; 3-я Обсервационная армия(около 46 тыс. чел. со 164 орудиями) под командованием генерала от кавалерии А. П. Тормасова прикрывала юго-западное направление. Это была кордонная стратегия, русские войска вытягивались в линию, за которой не было значительных резервов. Данное расположение соответствовало плану, составленному ген. К. Ф. Фулем. В этот момент он пользовался весьма высоким авторитетом у императора.

14(26) апреля 1812 г. Александр I, сопровождаемый этим генералом, прибыл из Петербурга в Вильно, где возглавил армию. Император и его свита занимались инспекцией войск. В Пруссии, откуда он прибыл в Россию, Фуль пользовался репутацией талантливого человека и уже выступал в качестве советника короля в кампанию 1806 г. Уже тогда он пользовался репутацией великого ученого, хотя те из офицеров, которым пришлось служить с этим «светилом», отмечали, что он не имел понятия о жизни солдата, зато был полностью уверен в своей непогрешимости. «Своеобразие Фуля было, — вспоминал его бывший адъютант К. Клаузевиц, — пожалуй, самым необычным, но в то же время трудно характеризуемым. Он был очень умным и образованным человеком, но не имел никаких практических знаний. Он давно уже вел настолько замкнутую умственную жизнь, что решительно ничего не знал о мире повседневных явлений. Юлий Цезарь и Фридрих Второй были его любимыми авторами и героями. Он почти исключительно был занят бесплодными мудрствованиями над их военным искусством, не оплодотворенным хотя бы в малейшей степени духом исторического исследования. Явления новейших войн коснулись его лишь поверхностно.»

Именно этот человек и стал консультантом Александра I. Будучи продуктом воспитания рационалистической школы, тот испытывал особое чувство по отношению к военной теории, особенно если ее персонифицировали люди, имевшие опыт общения с великими полководцами. Фуль предусмотрел уничтожение продовольствия и фуража при отступлении, а также детально рассчитал все необходимое для снабжения армии и эвакуации мирного населения (после войны он утверждал, что рассчитал и необходимость отступления к Москве). Любовь императора к наукообразным схемам в военном деле в австрийском исполнении привела русскую армию к поражению в 1805 г. под Аустерлицем, в прусском — чуть было не привела ее к катастрофе в самом начале войны 1812 г. Предполагалось, что 1-я армия с началом войны отступит от границы в укрепленный лагерь у местечка Дрисса (совр. Верхнедвинск Витебской обл., Белоруссия), и, опираясь на него, остановит французов, в то время как 2-я армия ударит им во фланг и тыл. Предусматривалась и возможность подхода 3-й армии и переход в контрнаступление. Это был логичный и хорошо рассчитанный план, у которого был один изъян — он не был связан с реалиями. Его осуществление привело бы армию к разгрому, причем без особого напряжения для французов.

Дрисский лагерь не прикрывал ни одну из стратегически важных дорог, в тылу у него находилась Западная Двина — это была ловушка, ради которой в предвоенный период были разделены русские армии. «Если бы Наполеон сам направлял наши движения, — вспоминал А. П. Ермолов, — конечно, не мог бы изобрести для себя выгоднейших.» Впрочем, существует и другая точка зрения на план Фуля, согласно которой прусский генерал был советником Александра I по вопросу составления планов войны, но не более того. Его предложения не были обязательны и фактически не выполнялись с самого начала войны. С другой стороны, и план Фуля, и план Барклая де Толли сходились на идее отступления вглубь страны, в район Западной Двины. Наступательный план, выдвинутый Багратионом в марте 1812 г., и предполагавший выдвижение к Висле и взятие Варшавы до подхода основных сил французской армии, был отвергнут. Сам император также склонялся к мысли о необходимости избежать генерального сражения на границе, к которому будет стремиться Наполеон. Сделать это было возможно только одним путем: отступать и таким образом заставлять противника растягивать свои коммуникации и силы.

Таким же образом советовал действовать Александру в феврале 1812 г. Бернадот: «Если война продолжится два года, то я обещаю, что они будут побеждены. Генералы будут сражаться храбро — в этом и сомнения быть не может; но многие из них при продолжительной кампании перейдут на нашу сторону. Лучше постоянно отступайте, но не решайтесь на сражение, и если французы подойдут даже к воротам Петербурга, то и тогда я с большей уверенностью скажу, что они пропали, нежели даже в том случае, если бы наши войска достигли берегов Рейна.» Расхождения во всех вариантах плана отступления начинались по вопросу о том, где и при каких обстоятельствах предполагалось остановиться самим и остановить французов. Понимая и необходимость отступления на первом этапе военных действий, и непопулярность этой стратегии, Александр I нуждался в фигуре, которая стала бы мишенью критики армии. Подобная метода действий была характерна для императора, и теоретик Фуль сыграл роль громоотвода недовольства общества в первые месяцы вражеского вторжения.

В любом случае, Наполеон обеспечил себе значительное преимущество на первом этапе войны — его Великая армия повсюду превосходила русские войска. Французский план предполагал не допустить объединения разрозненных русских армий и разгромить их поодиночке в Белоруссии. 16 мая 1812 г. Наполеон прибыл из Парижа в штаб своей армии, располагавшейся тогда в Дрездене. Еще перед отъездом в армию он отправил к Александру своего генерал-адъютанта графа Нарбонна, который 6(18) апреля прибыл в Вильну с рекогносцировочной миссией. Посланец должен был передать письмо своего монарха и воздержаться от каких-либо конкретных предложений. «Вы должны, — говорилось в данной дипломату инструкции, — много говорить, но в общих выражениях, о желании Его Величества избежать войны и о достижении соглашения без пролития крови...» В разговоре с Нарбонном перед его поездкой Наполеон изложил ему свое видение дальнейших событий: «...чтобы добраться до Англии, нужно зайти в тыл Азии с одной из окраин Европы... Представьте себе, что Москва взята, Россия сломлена, с царем заключен мир или же он пал жертвой дворцового заговора ...и скажите мне, разве есть средство закрыть путь отправленной из Тифлиса великой французской армии и союзным войскам к Гангу; разве недостаточно прикосновения французской шпаги, чтобы во всей Индии обрушились подмостки торгашеского величия.»

Прикрытием миссии Нарбонна было очередное письмо императора Франции, в котором содержались очередные упреки в сторону России. Почти одновременно с отправкой Нарбонна Наполеон отдал распоряжение своим армиям перейти через Одер и начать движение к Висле. Его посланник сразу же по приезду был принят Александром I. В переданном письме повторялись все старые обвинения России в двуличии и заверения в миролюбии Франции. Немедленно был составлен ответ: «Государь брат мой, граф Нарбонн вручил мне письмо, которое Ваше Величество поручили ему передать мне. Из него я с удовольствием увидел, что Ваше Величество помните о Тильзите и Эрфурте. Мои чувства, так же как и моя политика, остались неизменными, и я ничего так не хочу, как избежать войны между нами. Вот уже год, как я единственно с этой целью жертвую всеми военными преимуществами, которые мог бы получить. Это самое убедительное, какое я только могу дать Вашему Величеству, доказательство того, что я весьма далек от стремления к войне или к завоеваниям, и я также прошу Ваше Величество верить, что ни при каких обстоятельствах мои чувства к Вам ни в малейшей степени не изменятся, и Вы всегда найдете меня таким же, каким я был в Тильзите и Эрфурте.» Любезностями и заверениями в дружбе, естественно, не ограничивались. За Нарбонном и сопровождающими его лицами было установлено тщательное наблюдение, в результате которого была получена копия секретных инструкций Бонапарта, с которыми были ознакомлены император Александр, его ближайшее окружение и руководство армии. Смысл поездки Нарбонна для русской стороны был абсолютно очевиден, и разговоры приобрели совершенно откровенный характер.

«Я вооружаюсь, потому что вы стали вооружаться. — Заявил Александр послу. — У меня нет таких генералов, какие у вас, сам я не такой генерал и не такой администратор, как Наполеон; но у меня добрые солдаты, у меня преданный народ, и мы умрем все с мечом в руках, а не позволим обходиться с собой, как с голландцами или гамбургцами. Но уверяю вас честью, что я не начну первый войны; я не хочу войны; мой народ также не хочет войны, но когда на него нападут, он не уступит.» Ответ на письмо Наполеона не отличался такой открытостью: в нем всего лишь излагались претензии русской дипломатии к Франции(нератифицированная конвенция по Польше, герцогство Ольденбургское, нарушение Парижем условий Тильзитского соглашения и т. п.) и объяснял сбор русских армий на западных границах необходимостью быть готовыми к обороне. Александр I дважды удостоил посланца Наполеона аудиенции и предложил для избежания войны очистить от французских войск, двигавшихся в это время уже к Неману, Пруссию и Шведскую Померанию, а вслед за этим приступить к переговорам. Вскоре все это будет использовано французской дипломатией в качестве повода к войне.

В Вильно Нарбонн убедился, что ни о каком нарушении Россией мира, равно как и о нападении на Великое герцогство Варшавское, и речи быть не может. «Мы не настолько счастливы, чтобы они думали об этом», — писал он маршалу Даву. Но агрессор редко испытывает затруднения в поиске причин, оправдывающих его действия. Столкновение двух империй было неизбежным. 11 мая 1812 г. русский посол во Франции покинул Париж. Так и не получив паспорта для выезда из страны, князь Куракин поселился на своей даче в Севре. В Дрездене, где Наполеон собрал практически всех монархов Европы, включая правителей Рейнского союза, короля прусского и императора австрийского, он и получил рапорт от вернувшегося из Вильно Нарбонна. Ответом на доклад посла были слова: «Хотят войны, я ее начну.» 1 июня 1812 г. император Франции написал своей жене: «Я думаю, что через 3 месяца все будет закончено.»

10(22) июня 1812 г. Франция объявила войну России, по французским армиям (кроме прусского и австрийского вспомогательных корпусов) распространялся приказ Наполеона: «Солдаты! Вторая Польская война началась. Первая закончилась под Фридландом и Тильзитом. В Тильзите Россия поклялась на вечный союз с Францией и войну с Англией. Ныне нарушает она клятвы свои, и не хочет дать никакого изъяснения о странном поведении своем, пока орлы французские не возвратятся за Рейн, предав во власть ее союзников наших. Россия увлекается роком! Судьба ее должна исполнится... Пойдем же вперед! Перейдем Неман, внесем войну в русские пределы. Вторая Польская война, подобно первой, прославит оружие французское; но мир, который мы заключим, будет прочен, и положит конец пятидесятилетнему кичливому влиянию России на дела Европы.» 12(24) июня французские войска начали переправу через Неман.

Александр I узнал об этом во время бала, который был дан местному дворянству в Вильно. Не желая прерывать торжество, он приказал сообщившему ему о вторжении генерал-адъютанту А. Д. Балашеву держать случившееся в тайне. Первой реакцией императора на новость о действиях французов стала попытка избежать неизбежного. 13(25) июня он обратился к Наполеону с письмом: «Государь брат мой, вчера я узнал, что несмотря на добросовестность, с которой я выполнял мои обязательства по отношению к Вашему Величеству, Ваши войска перешли границы России, а только что я получил из Петербурга ноту, в которой граф Лористон, говоря о причине этого нападения, заявляет, что Ваше Величество считали себя в состоянии войны со мной с того самого момента, как князь Куракин затребовал свои паспорта. Мотивы, которые герцог Бассано привел в оправдание своего отказа выдать ему эти паспорта, отнюдь не могли дать мне основания предположить, что этот демарш когда-либо послужит предлогом для нападения. Действительно, посол князь Куракин, как он сам заявил, никогда не получал повелений действовать подобным образом, и как только мне стало известно о его демарше, я повелел сообщить ему, что совершенно не одобряю его действий, и приказал ему оставаться на своем посту. Если в намерения Вашего Величества не входит проливать кровь наших народов из-за недоразумений подобного рода и если Вы согласны вывести свои войска с русской территории, я буду считать, что все происшедшее не имело места и достижение договоренности между нами будет еще возможно. В противном случае Ваше Величество вынудите меня видеть в Вас лишь врага, чьи действия ничем не вызваны с моей стороны. От Вашего Величества зависит избавить человечество от бедствий новой войны.»

В этот же день это последнее предложение мира было отправлено к Наполеону с А. Д. Балашевым. Александр не ожидал многого от этой поездки, однако желал в очередной раз продемонстрировать Европе свое миролюбие. Масштаб начавшейся войны был достаточно очевиден для того, чтобы было ясно, что остановить ее желанием мира, тем более — исходящим от одной стороны, не удастся. Это должна была понять и страна, которой предстояли тяжелые испытания. «Император знал результаты, — вспоминал А. Х. Бенкендорф, — которые будет иметь посылка генерала Балашева, но, не желая изменить умеренности и скромности, которые отмечали все его действия, он хотел дать лишнее доказательство их и не оставить своим подданным возможности сделать ему какой-либо упрек.»

В тот же день, когда Балашев покинул Вильно, Александр издал приказ по русской армии: «Из давнего времени примечали Мы неприязненные против России поступки французского императора, но всегда кроткими и миролюбивыми способами надеялись отклонить оные. Наконец, видя беспрестанное возобновление явных оскорблений, при всем нашем желании сохранить тишину, принуждены Мы были ополчиться и собрать войска Наши; но и тогда, ласкаясь еще примирением, оставались в пределах Нашей Империи, не нарушая мира, а быв токмо готовыми к обороне. Все сии меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска Наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается Нам ничего иного, как, призвав на помощь Свидетеля и защитника правды, Всемогущего Творца Небес, поставить силы Наши противу сил неприятельских. Не нужно Мне напоминать вождям, полководцам и воинам Нашим о их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете Веру, Отечество, свободу. Я с вами. На начинающего Бог.»

Вслед за этим 13(25) июня Александр I подписал именной указ председателю Государственного совета и Комитета министров графу Н. И. Салтыкову: «Граф Николай Иванович! Французские войска вошли в пределы Нашей Империи. Самое вероломное нападение было возмездием за строгое наблюдение союза. Я, для сохранения мира, истощил все средства, совместные с достоинством Престола и пользою Моего народа. Все старания Мои были безуспешны. Император Наполеон в уме своем положил твердо разорить Россию. Предложения самые умеренные остались без ответа. Внезапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний. И потому не остается Мне иного, как поднять оружие и употребить все врученные Мне Провидением способы к отражению силы силою. Я надеюсь на усердие Моего народа и храбрость войск Моих. Будучи в недрах домов своих угрожаемы, они защитят их со свойственною им твердостью и мужеством. Провидение благословит праведное Наше дело. Оборона Отечества, сохранение независимости и чести народной принудило нас препоясаться на брань. Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем».

Император французов принял Балашева в Вильно, куда его войска вошли 16(28) июня. Здесь Наполеона ждало первое разочарование. «Город казался опустевшим. — Вспоминал сопровождавший его Коленкур. Несколько евреев и несколько человек из простонародья — вот все, кого можно было встретить в этой так называемой дружественной стране, с которой наши войска, изнуренные и не получающие пайков, обращались хуже, чем с неприятельской.» Хотя местное польское дворянство демонстрировало свои антирусские настроения даже в присутствии прощавшего эту фронду Александра I, но в бой явно никто не рвался. Массовой поддержки, на которую рассчитывали французы, в Вильно они так и не получили. Во время пребывания в городе Наполеон издал приказ о сформировании 5 пехотных и 4 конных литовских полков по образцу польских войск. В основном в эти части шли поляки — Виленская и Минская губернии дали по 3000 чел., Гродненская — 2500, Белостокская — 1500 чел. В восточной части Белоруссии, где польское население было немногочисленным, с большим трудом было собрано около 400 добровольцев-поляков. Эта «народная гвардия» при отступлении европейских орд разбежалась, не сделав ни одного выстрела по русской армии. Среди оккупантов поляки особенно выделялись на общем фоне своей пристрастностью к насилию. О массовой поддержке французов говорить не приходилось. Очевидно, грабежи, насилия и введенные для снабжения Великой армии поборы мало располагали в ее пользу.

Впрочем, это не испугало Наполеона. Кроме активной помощи со стороны литовских поляков, он еще ожидал восстания на Украине, которое ему обещали организовать представители польского дворянства юго-западных губерний. При штабе Наполеона находился даже будущий руководитель этого движения — генерал Е. И. Сангушко. Императору Франции поступала и информация о том, что к восстанию готовы и донские казаки, ждущие прихода французских освободителей. От этих бредовых ожиданий французское командование стало отходить только после сражения под Тарутиным. Единственным примером коллаборационизма стал могилевский архиепископ, который с амвона призывал свою паству к повиновению, и даже поминал Наполеона на службе как законного государя. Используя свою власть, он принудил к присяге Наполеону две трети духовенства Могилевской губернии, и все духовенство города. Проповеди предателя, надеявшегося спасти таким образом храмы от поругания, особого успеха не имели. Сельское духовенство единодушно продолжало поминать на службе императора Александра и христолюбивое православное воинство. В 1813 г. предатель по приговору Святейшего Синода был расстрижен и отправлен в Новгород-Северский Спасский монастырь на покаяние.

Известие о вторжении действительно привело к подъему национальных чувств, но далеко не тех, на которые рассчитывал Наполеон. Откликаясь на призыв императора Александра, только 16 центральных и северо-западных губерний России и только за первый месяц выставили 208 662 ратника ополчения. Всего по призыву императора было выставлено до 320 тыс. чел. (из них 50 тыс. конницы), пожертвования составили около 100 млн. рублей. В первые дни вторжения Наполеон еще находился в плену своих иллюзий. Не удивительно, что предложение мира на условиях вывода французских войск с территории России, переданное Балашевым, было с презрением отвергнуто.

«Александр насмехается надо мной. — Сказал Наполеон в кругу своих маршалов. Не думает ли он, что я вступил в Вильно, чтобы вести переговоры о торговых договорах? Я пришел, чтобы раз навсегда покончить с колоссом северных варваров. Шпага вынута из ножен. Надо отбросить их в их льды, чтобы в течение 25 лет они не вмешивались в дела цивилизованной Европы... Пусть они пускают англичан в Архангельск, на это я согласен, но Балтийское море должно быть для них закрыто... Цивилизация отвергает этих обитателей севера. Европа должна устраиваться без них.» Естественно, что при этом всю ответственность за войну Бонапарт возложил на Россию. 24(26) июня Александр прибыл в Свенцяны. Поздравив войска с началом кампании, он спросил у Ермолова совета, как действовать против Наполеона. Последовал ответ — упрямством. Император рассмеялся: «Ну, что касается этого, то я с ним готов буду поспорить.» После неудачи миссии Балашева Александр I уже никогда не обращался к Наполеону с такими предложениями, а на все подобные попытки своего противника отвечал молчанием. «Лучше отращу себе бороду и буду питаться картофелем в Сибири.» — Сказал он о перспективе заключения мира. Лишь только в 1814 г., когда свергнутый император Франции из Фонтенбло просил у Александра защиты для себя и своего семейства, русский монарх откликнулся на письмо своего, уже поверженного, противника.

Олег Айрапетов — кандидат исторических наук, доцент исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова. Доклад, прочитанный на конференции «Отечественные войны Святой Руси» 22 июня 2012 г. в г. Бресте

По материалам сайта «]]>Западная Русь]]>». Републикуется с незначительными сокращениями