Всемирный Русский Народный Собор

Воспитание детей в семье последнего Российского Императора

Частная жизнь Царской Семьи была и поныне остается мало известной широкой публике. О ней снимали кощунственные фильмы, выдумывали сплетни, злословили и насмехались. Поразительная нравственная высота всех без исключения ее членов оставалась сокрытой. Как неизвестным оказалось и одно из главных приобретений Семьи — ее редкое единодушие.

Это удивительное качество позволяло родителям и детям долгие годы быть счастливыми в кругу собственной семьи, а затем всем вместе, единым духом, воспринять мученический подвиг за Россию.

...Будущие Государь и Государыня начали вести между собою переписку задолго до свадьбы, в течение трудных лет борьбы за свою любовь. Как полно раскрывают их обоих эти письма! Вот Николай Александрович пишет невесте о болезни августейшего отца и о невозможности скорой встречи: «Моя милая, дорогая, <...> я не приеду так скоро, как собирался, а уезжаю с родителями в Крым. Не надо тревожиться, милая моя, но ты поймешь, что я не мог поступить иначе, как на некоторое время пожертвовать своим счастьем. <...> Я не мог поступить иначе, я принял решение после целого дня мучительной борьбы с самим собой; как преданный сын (тоже до самой смерти) и как первый верный слуга своего Отца, я должен быть с ним везде. И потом, как бы я мог оставить дорогую Маму в такой момент, когда в Крыму нет никого из Семьи. <...> Я чувствовал, что она не хотела огорчать меня просьбой сделать это для нее, потому что знала, насколько сильно было мое желание увидеть тебя. Ах, милая! Я тебя уверяю, что сейчас, после этой борьбы и принятого решения, я чувствую себя спокойным, хотя душевная боль действительно велика от того, что я не увижу тебя через три дня, на что так сильно надеялся. <...> Я живу только надеждой, сейчас еще больше, чем прежде, что терпение поможет нам ждать и полностью доверять друг другу. Да, я должен снова это повторять: терпение — наш девиз...».

Принцесса отвечает так: «Мой родной, дорогой, любимый Ники, <...> я еще больше люблю тебя и уважаю за твой шаг. Да, ты поступил как честный и преданный сын, и Бог благословит тебя за это, как делает это и твое Солнышко, хотя сердце ее, кажется, вот-вот разорвется от невозможности увидеть тебя. <...> Это ужасно, какая долгая разлука, и мне стыдно, что я такая слабая, но сейчас, когда я одна, я не могу сдержать слез. <...> Ники, ты честный, ты ангел, а не человек, никогда не было лучшего сына, и я горжусь, что ты выбрал меня себе в жены — и честной, верной и любящей будет твоя Пелли! Как они должны любить тебя за твою заботу и каким утешением ты можешь быть для бедной дорогой Мамы. <...> как сильно я люблю тебя за твою любовь к родителям, как редко в наши дни можно найти такую любовь. Они никогда не забудут, и я тоже, бесценный мой, как ты все же любишь и свою невесту. Вот именно этим я восхищаюсь, что даже эта великая любовь не может изменить твое отношение к родителям. Ты гораздо лучше меня. Все доказывает это, и я на коленях молю Бога, чтобы Он смог сделать меня достойной твоей любви».

Покорность Промыслу, любовь и почтение к родителям, глубокая преданность им, умение жертвовать собой ради блага других — вполне естественно, что и своим дочерям и сыну Государь и Государыня старались впоследствии передать эту нравственную основу, взрастившую их собственные сердца. Императрица лично занималась воспитанием детей, входя во все подробности их юной жизни, следя за их уроками, чтением, поведением, общением и манерами, а главное — за развитием нравственным. Разумеется, воспитывала и сама семейная атмосфера, мирная и счастливая. «Среди них я находила покой, — вспоминала собственные ощущения пребывания с братом и его женой сестра Императора Великая княгиня Ольга Александровна. — Их любовь друг к другу служила для меня источником вдохновения, и я любила своих четырех племянниц».

Анна Вырубова оставила описание распорядка обычного дня Семьи: «Жизнь при Дворе в те годы была очень тихая. Императрица утром занималась, не вставая с кровати, по предписанию врача. В 1 час завтракали. <...> После завтрака Государь принимал, а потом всегда до чая гулял. <...> Чай подавали ровно в 5 часов. <...> Затем <...> (Государь) читал агентские телеграммы и газеты, а Императрица работала. Пока дети были маленькими, они в белых платьицах и цветных кушаках играли на ковре с игрушками, которые сохранялись в высокой корзине в кабинете Государыни; позже они приходили с работами; Императрица не позволяла им сидеть сложа руки. <...> С 6 до 8 часов Государь принимал министров и приходил в 8 часов к семейному обеду. Гости бывали редко. В 9 часов, в открытом платье и бриллиантах, которые Государыня всегда надевала к обеду, она подымалась наверх помолиться с Наследником»...

«Отличительной чертой всей царской семьи, — показывал белогвардейским следователям в августе 1918 г. камердинер Государя Т. И. Чемодуров, — была глубокая религиозность: никто из членов семьи не садился за стол без молитвы, посещение церкви было для них не только христианским долгом, но и радостью. Отношения между членами семьи были самые сердечные и простые, как между Государыней и Государем, так и между детьми и родителями»...

Царские дети, как и многие их сверстники, проводили большую часть дня за уроками. Закон Божий, история, география, арифметика, языки — русский, французский, английский... Пьер Жильяр, наставник Цесаревича и учитель французского языка всех Царственных Детей, оставил такие воспоминания о своих первых уроках в Семье: «...Меня провели во второй этаж, в маленькую комнату с очень скромной обстановкой в английском вкусе. Дверь отворилась, и вошла Императрица, держа за руку двух дочерей, Ольгу и Татьяну. Сказав несколько любезных слов, она заняла место за столом и сделала мне знак сесть против нее; дети поместились по обе стороны. Императрица была еще очень хороша в это время: высокого роста, стройная, с великолепно поставленной головой. Но все это было ничто в сравнении со взглядом ее серо-голубых глаз, поразительно живых, отражавших все волнения ее животрепещущей души. <...> Урок начинается; я озадачен; меня стесняет самая простота положения, которое я иначе себе воображал. Императрица не упускает ни одного моего слова; у меня совершенно ясное чувство, что это не урок, который я даю, а экзамен, которому я подвергаюсь. <...> К довершению несчастия, я представлял себе, что мои ученицы прошли гораздо больше, чем оказалось на деле. Я выбрал несколько упражнений: они оказываются слишком трудными. Моя подготовка к уроку мне не в помощь, приходится импровизировать, изворачиваться... Наконец, к большому моему облегчению, звон часов положил предел моему испытанию. В течение следующих недель Императрица регулярно присутствовала на уроках детей, видимо интересуясь ими. Ей часто приходилось, когда ее дочери оставляли нас, обсуждать со мною приемы и методы преподавания живых языков, и я всегда поражался здравым смыслом и проницательностью ее суждений. <...> От первых месяцев я сохранил совершенно отчетливое воспоминание о крайнем интересе, с каким Императрица относилась к воспитанию и обучению своих детей, как мать, всецело преданная своему долгу. Вместо высокомерной, холодной Царицы, о которой мне столько говорили, я, к величайшему удивлению, нашел женщину, просто преданную своим материнским обязанностям».

Образование Наследника Престола, вследствие его мучительного недуга, оказалось делом трудным и физически, и нравственно. Во-первых, регулярная учеба часто оказывалась невозможной, занимались только в промежутках между заболеваниями. Кроме того, приходилось принимать решения о степени свободы, позволительной ребенку, болезнь которого делала смертельно опасной любую мальчишескую неосторожность: ушиб, порез, падение и т. п. Пьер Жильяр вспоминал: «Я находил, что постоянное присутствие двух матросов <...> было вредно ребенку. Эта внешняя сила, которая ежеминутно выступала, чтобы отстранить от него всякую опасность, казалось мне, мешала укреплению внимания и нормальному развитию воли ребенка. <...> К моему великому удивлению <...> (родители) всецело присоединились ко мне и заявили, что согласны на опасный опыт, на который я сам решался лишь с тяжелым беспокойством. Они любили <...> (сына) безгранично, и именно эта любовь давала им силу идти на риск какого-нибудь несчастного случая, последствия которого могли быть смертельны, лишь бы не сделать из него человека, лишенного мужества и нравственной стойкости. <...> Вначале все шло хорошо <...>, как вдруг внезапно стряслось несчастие <...>. В классной комнате ребенок влез на скамейку, поскользнулся и упал, стукнувшись коленкой о ее угол. На следующий день он уже не мог ходить. <...>. Кожа натянулась до последней возможности, стала жесткой под давлением кровоизлияния, которое стало давить на нервы, и причиняло страшную боль, увеличивавшуюся с часу на час. Я был подавлен. Ни Государь, ни Государыня не сделали мне даже тени упрека; наоборот, казалось, что они всем сердцем хотят, чтобы я не отчаялся в задаче, которую болезнь делала еще более трудной».

С таким же тактом, доверием и уважением царственные родители относились не только к избранным ими педагогам, но и к своим детям. Свидетельство об этом можно найти в сохранившихся записочках Императрицы к Великим княжнам, которые она писала, когда считала нужным обратить внимание дочерей на те или иные стороны их поведения. «1 января 1909 года. Моя милая маленькая Ольга, пусть новый, 1909 год, принесёт тебе много счастья и всяческие блага. Старайся быть примером того, какой должна быть хорошая, маленькая, послушная девочка. Ты у нас старшая и должна показывать другим, как себя вести. Учись делать других счастливыми, думай о себе в последнюю очередь. Будь мягкой, доброй, никогда не веди себя грубо или резко. В манерах и речи будь настоящей леди. Будь терпелива и вежлива, всячески помогай сёстрам. Когда увидишь кого-нибудь в печали, старайся подбодрить солнечной улыбкой. Ты бываешь такой милой и вежливой со мной, будь такой же и с сёстрами. Покажи своё любящее сердце. Прежде всего, научись любить Бога всеми силами души, и Он всегда будет с тобой. Молись Ему от всего сердца. Помни, что Он всё видит и слышит. Он нежно любит Своих детей, но они должны научиться исполнять Его волю. Я нежно целую тебя, милое дитя, и с любовью благословляю. + Пусть Бог пребудет с тобой и хранит тебя Пресвятая Богородица. Твоя старая Мама».

«6 декабря 1910 года. Моя малышка, с любовью целую тебя за твое письмо. Я уже давно заметила, что ты какая-то грустная, но не задавала вопросов, потому что людям не нравится, когда их расспрашивают <...>. И то, что любящая вас старушка Мама всегда болеет, также омрачает вам жизнь, бедные дети. Мне очень жаль, что я не могу больше времени проводить с вами и читать, и шуметь, и играть вместе — но мы должны все вытерпеть. Бог послал нам крест, который нужно нести. Я знаю, это скучно иметь маму-инвалида, но всех вас это учит быть любящими и мягкими. Старайтесь быть только более послушными, тогда мне будет легче, а ты покажешь маленьким хороший пример... Я хорошо знаю о твоих чувствах к... бедняжке. Старайся не думать о нем слишком много, вот что сказал наш Друг. Видишь ли, другие могут заметить, как ты на него смотришь, и начнутся разговоры... Сейчас, когда ты уже большая девочка, ты всегда должна быть осмотрительной и не показывать своих чувств. Нельзя показывать другим свои чувства, когда эти другие могут счесть их неприличными. Я знаю, что он относится к тебе, как к младшей сестре, и он знает, что ты, маленькая Великая княжна, не должна относиться к нему иначе. Дорогая, я не могу написать все, на это потребуется слишком много времени, а я не одна. Будь мужественна, приободрись и не позволяй себе так много думать о нем. Это не доведет до добра, а только принесет тебе больше печали. Если бы я была здорова, я бы попыталась тебя позабавить, рассмешить, все было бы тогда легче — но это не так, и ничего не поделаешь. Помоги тебе Бог. Не унывай и не думай, что ты делаешь что-то ужасное. Да благословит тебя Бог. Крепко целую. Твоя старая Мама +».

Великие княжны тоже писали матери. «1915 год. Моя дорогая Мама, желаю тебе доброй ночи. Знаешь, это очень странно, но когда я вышла из комнаты Алексея после молитвы, у меня было такое чувство, как будто я пришла с исповеди... такое приятное небесное ощущение. Нежно целую тебя и Аню. Твоя любящая, Мария. Да благословит тебя Бог. Спи спокойно».

«7 августа 1915 года. Моя дорогая Мама, пожалуйста, отдай Ане эту фотографию, которую я сделала во время просмотра. Я уверена, что она будет очень рада... Милая Мама, мне ужасно грустно. Я так мало тебя вижу. Я терпеть не могу уезжать так надолго. В самом деле, мы тебя сейчас совсем не видим. Не имеет значения, если сестры будут раньше ложиться в постель — я буду оставаться. Для меня лучше поменьше спать, но больше видеть тебя, моя любимая. Да благословит тебя Бог, дорогая, 1000 поцелуев тебе и дорогому Папе. Твое верное, любящее дитя, Татьяна».

«21 февраля 1916 года. Моя дорогая Мама, я только хотела попросить прощения у тебя и дорогого Папы за все, что я сделала вам, мои дорогие, за все беспокойство, которое я причинила. Я молюсь, чтобы Бог сделал меня лучше... Да благословит Господь Бог двух ангелов, которых я так люблю. Ещё раз простите. От вашей очень-очень любящей и благодарной дочери, Татьяны».

«Мать, которую они обожали, — пишет Пьер Жильяр, — была в их глазах как бы непогрешима; одна Ольга Николаевна имела иногда поползновения к самостоятельности. Они были полны очаровательной предупредительности по отношению к ней. С общего согласия и по собственному почину они устроили очередное дежурство при матери. Когда Императрице нездоровилось, та, которая в этот день исполняла эту дочернюю обязанность, безвыходно оставалась при ней. Их отношения с Государем были прелестны. Он <...> был для них то тем, перед которым почтительно преклонялись министры, высшие церковные иерархи, Великие Князья и сама их мать, то отцом, сердце которого с такой добротой раскрывалось навстречу их заботам или огорчениям, то, наконец, тем, кто вдали от нескромных глаз умел при случае так весело присоединиться к их молодым забавам».

Император и Императрица были вовсе не склонны ни идеализировать своих детей, ни слишком баловать, ни поощрять пустые развлечения. Так, на весёлые вечера с танцами, музыкой и играми Великие княжны ездили только к своей тетушке Великой княгине Ольге Александровне («Ники и Алики <...> знали, что могут доверить мне своих детей», — вспоминала последняя), а в повседневной жизни по большей части довольствовались обществом друг друга. Когда началась война, старшие сестры, едва повзрослев, работали в госпитале, что казалось неслыханным при их положении. Даже в одежде не поощрялись излишества: в военное время девочкам вовсе не шились новые платья, а Наследник носил простую солдатскую форму. Главный же свой долг родители видели в том, чтобы научить детей умению ходить пред Богом, все делать пред лицом Его, предавать себя Его святой воле.

Подобное воспитание делало юных Романовых сильными, способными достойно встретить жизненные испытания. Так, уже находясь в заключении, они не малодушествуют и не ропщут, но стараются всячески помогать окружающим — родителям, верным слугам, одиноким детям доктора Боткина, приехавшим в Тобольск за отцом; стараются постоянно работать и не обращать внимания на оскорбительные выходки революционной охраны — о последнем в их письмах вовсе не упоминается. Великая княжна Татьяна Николаевна так пишет 23 октября 1917 г. из Тобольска своему учителю П. В. Петрову: «Милый Петр Васильевич, мне очень стыдно, что до сих пор не писала Вам. <...>. Вспоминаем Вас часто, надеюсь, что совсем поправились. Тут у нас снегу еще много, но и не очень холодно. Уроки идут хорошо, так что почти все занято и день проходит очень быстро — главное, потому что однообразно. Вчера приобщались Св. Тайн в церкви. Очень было хорошо. <...>. Погода дивная целый день, яркое солнце, сразу и настроение делается хорошее, не думайте, что оно всегда плохое. Совсем нет. Как Вы знаете, мы не скоро унываем! <...>. Всего Вам хорошего. Все шлют сердечный привет. Храни Вас Бог. <...>. Ваша ученица №2 Татьяна».

Императрица месяцем позже писала Анне Вырубовой: «...Занята целый день, уроки начинаются в 9 час. (еще в постели), встаю в 12 часов. Закон Божий с Татьяной, Марией, Анастасией и Алексеем. Немецкий 3 раза с Татьяной и 1 раз с Мари и чтение с Татьяной. Потом шью, вышиваю, рисую целый день с очками, глаза ослабели, читаю «хорошие книги», люблю очень Библию и время от времени романы. Грущу, что они могут гулять только на дворе за досками, но, по крайней мере, не без воздуха, благодарны и за это. Он (Государь) прямо поразителен — такая крепость духа, хотя бесконечно страдает за страну, но поражаюсь, глядя на Него. Все остальные члены семьи такие храбрые и хорошие и никогда не жалуются, — такие, как бы Господь и наш друг хотели бы. Маленький — ангел. Я обедаю с ним, завтракаю тоже, только иногда схожу вниз. Священника для уроков не допускают. Во время служб офицеры, комендант и комиссар стоят возле нас, чтобы мы не посмели говорить. <...>. Дорогое мое дитя, мы никогда не расстались, все простили друг другу и только любим. <...> Не думай, что я не смирилась (внутренне совсем смирилась, знаю, что все это ненадолго). Целую, благословляю, молюсь без конца. Всегда Твоя. М.»

В другом письме Императрица скажет о своих детях: «душой они все как один человек»... Протоиерей Афанасий Беляев, исповедовавший Царских Детей узниками в 1917 г., свидетельствует: «Такое незлобие, смирение, покорность родительской воле, преданность безусловная воле Божией, чистота в помышлениях и полное незнание земной грязи — страстной и греховной меня привело в изумление <...>. Как шла исповедь — говорить не буду. Впечатление получилось такое: дай, Господи, чтобы и все дети нравственно были так высоки, как дети бывшего царя»...

Вера Туева