Всемирный Русский Народный Собор

Музыкант Мария Грилихес: Вся моя жизнь — чудо

— Маша, ваш ансамбль известен как коллектив, исполняющий старинную музыку. Сегодня, когда рыночная экономика захватила сердца и души людей, и часто исполнители идут навстречу публике, понижая уровень и заигрывая с залом, почему вы взяли такой музыкальный пласт, который в России интересен только узкому кругу людей? В музеи, концертные залы и театры, которые раньше были хранителями высокого искусства, люди нередко приходят, ожидая, что и там их будут развлекать. Мыслить не хочется, остановиться и задуматься — тоже нет желания. Поток информации, темп жизни настолько увеличились, что не осталось места для того, чтобы просто сосредоточиться. А ведь ваша музыка требует очень глубокого погружения.

— Первоначально мы даже и не думали останавливаться на старинной музыке, наоборот, хотелось, чтобы мы не были привязаны к той или иной эпохе. Но если начинать не со старинной музыки, а это вообще фундамент, то, на чем все стоит, то потом и не на что будет нанизывать остальное. Вначале мы исполняли больше 20 век. Это была хоровая музыка. Потом, с приобретением некоторого опыта, мы углубились наоборот в барокко. Эпоха возрождения — это, конечно, бездна музыки и культуры. И когда попадаешь в этот мир, то он настолько затягивает, что я хорошо понимаю тех музыкантов, которые исполняют только старинную музыку, им больше ничего не нужно.

Это колоссальный объем музыкальной литературы, вообще искусства. Чем больше в него погружаешься, тем больше оно тебя захватывает. И ты понимаешь, что это, пожалуй, самое настоящее, что есть в музыке. И еще для нас очень важно, чтобы старинная музыка исполнялась на инструментах, которые принадлежат той эпохе. И что интересно, если не понимать, не знать и не исполнять музыку современную, то и в старинной тоже так глубоко не копнешь. Когда изучаешь современные партитуры и после них обращаешься к старине, ты видишь там те вещи, которых до этого просто не замечал.

— Сегодня представители современного искусства часто самовыражаются, не обращая внимания на зрителей. Есть такое модное слово — «перформанс», разновидность актуального искусства, когда люди, не владеющие мастерством даже на уровне художественной или музыкальной школы, претендуют на звание художника. А что такое в музыке постмодерн — это издевательство над слушателями или все-таки искусство?

— Современное искусство может быть как издевательством, так и глубоким, и настоящим. Тут все зависит от конкретного композитора. Мне кажется, что есть некая истина, и если эта истина присутствует, она может быть выражена в любой форме и разными звуками, неординарным ритмом, составом инструментов, может быть, даже резкими созвучиями, которые, кстати, идут еще из музыки эпохи Возрождения. Не обязательно должен быть мажорный аккорд, чтобы было красиво, чтобы всем понравилось. Нет, есть немало сладкозвучных произведений, которые не несут в себе никакого смысла. Средства могут быть какие угодно, если это оправдано и если это несет в себе идею. Для меня есть Иоганн Себастьян Бах. Это истина, это глубина и, пожалуй, недосягаемая. Абсолютно недосягаемая.

На мой взгляд, современную музыку, современных композиторов, надо фильтровать. Нельзя исполнять все подряд, это будет такое засорение мозгов, что потом уже не сможешь отличить настоящие интересные сочинения от посредственных. Сейчас мы репетируем оперу «Франциск» современного композитора Сергея Невского. Это очень светлое произведение. Но я прихожу домой после репетиции и понимаю, что после того, как я репетировала четыре часа современную музыку, мне хочется слушать старинную.

— Когда я спросила про то, есть ли современная музыка, которую можно назвать искусством, я подумала о Шнитке. Конечно, он творил, сейчас уже можно сказать, в прошлом веке. Но все-таки он был одним из модернистов в нашей культуре. Есть ли что-то адекватное ему сегодня?

— Есть, но я бы сказала не адекватное, а просто есть масса композиторов, которые используют его стилистику. Как раз вчера я слушала Шнитке, хоровой концерт на стихи Г. Морикадзе. У меня от начала и до конца мурашки, потому что это настоящая музыка. Я не знаю, как вообще такое можно было написать! И музыка настолько под стать тексту, это потрясающе глубокое сочинение.

— Как же получилось, что вы, такой молодой ансамбль, еще мало известный широкому зрителю, будете выступать на сцене Большого театра?

— Да, это действительно чудо. Конечно, поначалу были огромные трудности. Честно говоря, иногда просто опускались руки. Я очень долго бегала по разным инстанциям, рассказывала, что молодые талантливые музыканты просто пропадают, они вынуждены уходить из профессии. Это только кажется: «Ну, музыканты, ну, не работают по специальности». А ведь это трагедия, это поломанные судьбы. И страна лишается талантов. Но мы не теряли надежду, мы ждали, терпели, безумно много репетировали. И все больше углублялись в материал. Мы отдавали коллективу в прямом смысле все, что у нас было. Работали бесплатно, залезали в долги. И случилось чудо, нас заметили. И пятый сезон у нас совпал с постановкой в Большом театре.

— Есть такое понятие «халтура», как ты понимаешь это слово? В самом начале вам, наверное, приходилось подрабатывать, «халтурить»?

— Я никого не осуждаю ни за какие творческие «халтуры». Если у человека семья, и он должен кормить детей, я даже сама скажу ему, если буду знать, чтобы он куда-то сходил и что-то заработал. «Халтура» — это некий способ зарабатывания денег. Когда в 2008 году мы только-только создали свой ансамбль, я не пропускала предложения, которые давали возможность хоть по чуть-чуть платить музыкантам.

— Но вы там халтурили?

— Нет. Для нас это было самое начало, и мы в этом тоже развивались. Это была подработка, но мы репетировали, мы росли. Так было до определенного момента, потом я поняла, что все, что теперь, если что-то такое предложат, я откажусь, потому что это будет шаг назад, а то и несколько.

— У вас была финансовая поддержка, кто-то вас спонсировал? Или вы участвовали в корпоративах? Сейчас это очень модный способ зарабатывания денег.

— К сожалению, а, может быть, к счастью, у нас не было спонсоров, и таким образом мы оказались независимыми. Мы играем, что хотим и где хотим. Я знаю коллективы, у которых сразу появлялся спонсор, и они теряли свободу: им навязывался репертуар, приходилось играть на чьих-то юбилеях. У нас был некий опыт выступления на корпоративах. Там была дружеская атмосфера, нас очень тепло принимали. Но просто мы решили, что нет, это не наше.

— То есть, закусочный стол и искусство несовместимы?

— Да.

— Я была на вашей опере «Дидона и Эней», меня потрясло, какие удивительные музыканты, насколько они горят, как увлечены тем, что делают. Это бывает только в молодых, почти студийных коллективах, которые часто работают практически за идею. Как же тебе удалось создать такой ансамбль?

— У нас очень хорошая атмосфера в коллективе, все готовы идти навстречу друг другу, ребята очень работоспособные. И в те моменты, когда мы чувствуем, что все тридцать человек — это одно целое, а не каждый делает что-то свое, тогда ощущаешь, что ради этого стоит трудиться. В нашем коллективе есть определенный дух, я не знаю, он модный или старомодный. Но он наш. Я считаю, что моя задача как руководителя ансамбля бережно относиться к исполнителям, ценить прекрасных музыкантов, которые с нами сотрудничают.

— Сегодня тот, кто покупает билет и идет на концерт старинной музыки, воспринимается окружающими как человек из другой эпохи. Такая музыка, к сожалению, у нас в последние десятилетия не востребована, все захватила массовая культура, где нет места традициям. А вот в Европе уже поняли важность возврата к истокам, концерты старинной музыки популярны среди самой разной аудитории. Поэтому часто наши музыканты уезжают на Запад, и не только ради денег, просто им очень важно быть услышанными, им нужен зритель, как и любому человеку искусства. Есть ли в России будущее у старинной музыки?

— Конечно, в Европе сейчас к этой музыке больший интерес, чем у нас. Там это более развито, более профессионально, а у нас еще только-только появляются подобные ансамбли, да, пока что еще не в таком объеме и масштабе, но уже есть очень интересные коллективы. Думали ли мы, что это будет не востребовано? У нас классическая музыка вообще пока не очень популярна. Поэтому, если бы мы думали об этом, то, наверное, уже бы занимались чем-то другим.

— То есть — все только по зову сердца?

— Ну, конечно. Все по зову сердца в нашей профессии. Она вообще по зову сердца.

— Для современной женщины одна из главных проблем — как реализовать себя и совместить с этим семью. В этой дилемме многие выбирают работу, особенно женщины, творческих профессий, и в результате лишают себя радости материнства, часто остаются одинокими. Сейчас очень многие девушки говорят, что хотят сначала состояться в жизни и боятся, что дети лишат их этой возможности. Хотя твой жизненный опыт говорит об обратном. Тебе 26 лет, а у тебя трое детей, и при этом ты руководитель уникального ансамбля. Как это у тебя получилось, открой секрет?

— В моей жизни все случилось очень быстро и стремительно. Когда мы стали общаться с Филиппом, моим будущим мужем, стало понятно, что у нас с ним будет семья, дети. И он то же самое почувствовал. Родилась первая дочь, я училась еще на третьем курсе консерватории, Филипп — на четвертом. Мы были совсем юные студенты, и как-то это настолько все было невероятно. Я вспоминаю, как принесли дочку из роддома, положили ее в кроватку. Мы же сами были еще дети. И вот мы на нее смотрели, была такая эйфория, было ощущение, что это самый прекрасный ребенок на земле, что это ангел. Ко мне вся консерватория приехала в роддом посмотреть на нее в окошко. Для всех это был сверхъестественный поступок, что, будучи еще студентами консерватории, где все так держатся за учебу, за место, вдруг мы решились родить ребенка. Меня поздравляли все профессора. Сейчас уже девчонки рожают, но на нашей кафедре я родила первая.

— И все-таки у тебя не было страха, что дети помешают карьере? Ведь творческий мир очень жестокий, если ты на время пропадаешь из виду, тебя забывают, тебя просто выбрасывают.

— Конечно, боялась. И до сих пор боюсь, сейчас даже больше, чем раньше. Когда мы учились в консерватории, то ничего не загадывали, жили, как оно есть. И нам казалось, что консерватория никогда не закончится, что это самое прекрасное место на земле. Помню, как я пришла к своему профессору, он проректор консерватории, потрясающий музыкант, педагог и удивительный души человек. И я, потупив взгляд, сказала ему, что беременна. Он так обрадовался и так меня поддержал. Я всегда вспоминаю вот эту его реакцию, я не видела, чтобы он так радовался моим успехам в профессии. Когда я родила, он звонил меня поздравить и сказал: «Маша, не останавливайся на достигнутом». И я не остановилась.

Но я никому не могу дать рецептов: сначала рожайте, потом карьера, или сначала карьера, потом дети. Вот кому как Бог даст. Главное, не бояться создавать семью. Конечно, семья требует очень больших усилий, а то влюбились-поженились, надоело — разошлись. Нет, надо постоянно работать над тем, чтобы семья была крепкая, чтобы люди были верными друг другу, чтобы дети были счастливыми. И тогда в свою очередь семья будет помогать тебе в твоем становлении.

— В России появился новый тип женщины — сильной, деловой, амбициозной. Эти женщины, часто занимают руководящие посты, становятся президентами компаний и нередко приобретают мужские черты характера. Но ведь ты тоже руководитель. Как ты думаешь, женственность в традиционном понимании мешает управлять коллективом? Вот ты же не утратила мягкость, слабость в хорошем смысле этого слова. В нашей стране положение женщины особенно уязвимо. Часто они становятся мужеподобными, может быть, это от безысходности, оттого, что мужчины иногда хотят видеть женщину, которая на себе все понесет? Может, мужчине не хватает мужественности, и он ищет это в женщине?

— Я думаю, что нормальным, адекватным мужчинам нравятся женственные девушки!

— Какой ты себе представляешь идеальную женщину?

— С детства мне всегда очень нравились восточные женщины, я восхищалась их внешностью. Для меня это был идеал красоты: яркие карие глаза, черные волосы.

— Ну, ты прямо себя описала.

— Нет, нет, я не про себя. Абсолютно не про себя. Мне нравился их темперамент. Их преданность семье и желание иметь много детей.

— А что для тебя дети?

— Это смысл вообще всего. Они мне дали понимания больше, чем любые партитуры, умные книги и т. д. Мне неинтересно что-то делать для себя, приготовить что-то вкусное, или даже выступить, чтобы кто-то сказал: «Посмотрите, какая талантливая у вас мама, как виртуозно она сыграла». Просто у меня есть какой-то источник вдохновения. Дети — смысл моей жизни, для них я стремлюсь что-либо делать. Но ради семьи, конечно, приходится чем-то жертвовать. Не бывает так, чтобы ты создала семью, родила детей и не выпала из процесса. Конечно, я переживала, что все развиваются, чего-то достигают, а я никому не нужна. Но если любишь свою профессию, то найдешь силы в ней реализоваться.

— И все-таки, кто тебе помогал в этот тяжелый период?

— Рядом со мной был любимый человек, мой муж. И, конечно, мои родители, без них мы бы пропали. Я рада, что наши дети растут в большой дружной семье. Мы живем в одной квартире с родителями и еще с двумя моими братьями школьного возраста.

— С одной стороны, здорово, что родители могут помочь с детьми. Но ведь, наверное, и проблемы возникают?

— У нас все очень заняты, чтобы были бытовые стычки. У нас семья, можно сказать, лишенная бытовых конфликтов. Мои родители никогда не влезали в наши отношения с мужем, не давали никаких советов, даже когда мне этого очень хотелось, если случались какие-то размолвки. Но мама с папой держались мужественно и давали нам возможность самим разобраться.

— С кем из родителей у тебя более близкие отношения? У тебя же папа священник, наверное, часто хочется попросить у него совета?

— К папе, безусловно, у меня огромное уважение, но у нас не было таких прямо дружеских отношений, потому что все-таки была какая-то дистанция как со священником. А с мамой мы очень близки. Нас три сестры, и мама для нас всегда была другом. Она очень мудрый человек, при принятии каких-то личных решений и в ансамбле я прислушиваюсь к ее советам. Для меня очень важно ее мнение.

— С самого начала, с детства уже была дистанция с папой?

— Да, как большинство молодых священников, папа поначалу старался в семье установить очень строгий порядок.

— Запрещал вам носить брюки, заставлял поститься?

— Ну, про брюки я не помню. Но вот, «поститесь и молитесь», это было.

— А сколько тебе было лет, когда папу рукоположили?

— Мне было 6 лет. Сейчас, мне кажется, у нас даже более близкие отношения, нежели они были в детстве. И, безусловно, папин совет, папино мнение для меня важны. Мы можем не признаваться друг другу в любви, не говорить нежных, сладких слов, но я знаю, что он нас безумно любит и в тяжелые моменты все готов сделать ради своих детей. И у ансамбля были такие периоды, когда папа нам очень помогал.

— Когда ты училась в школе, в консерватории, знали ли, что ты дочь священника? Как к этому относились?

— Я училась в православной гимназии, и ни для кого это не было секретом. Когда я училась в Мерзляковском училище при консерватории, папа приходил на концерты, он всегда садился в первый ряд. Он такой колоритной внешности: густая борода, длинные волосы. Сначала студенты не очень понимали, кто это и что это. А потом уже все знали, что это «Машин папа пришел». А в консерватории на нашем дирижерско -хоровом отделении было много студентов, поющих в храмах, много верующих, православных людей.

— Ты не сталкивалась в жизни с каким-то отторжением, непониманием? Сейчас ведь для людей православная женщина — эта та, что обязательно ходит в черном платке, юбке до пят, делает по сто поклонов и имеет мрачный вид.

— Нет, такого отношения никогда не было, более того — в консерватории ни для кого не новость, когда учатся дети священников, а на нашем отделении особенно. Удивляло больше другое, что я не пою в храме. Все поют, а я нет.

— Тебе повезло, ты росла в такой среде, где никого не удивлял твой образ жизни. У меня как раз наоборот. В школе одноклассники скорее враждебно относились к религии. Однажды мама пригласила в школу священника, протоирея Артемия Владимирова, и потом очень долго на меня и на мою сестру смотрели с каким-то пренебрежением. Сестру даже дразнили «монашкой». В детском возрасте переносить это было достаточно трудно. Потом, в институте отношение уже было другим, люди искусства больше тянутся к вере, и все равно можно было услышать слова про ханжество.

— Ну, это правда, все имеет место быть: и ханжество, и все остальное. И я, приходя в храм, сталкивалась с тем, что и мне делали замечания, при том, что я с детства расту в храме и никаких неуместных вещей не совершала. Просто надо, наверное, понимать, что в храме, как и везде, разные люди.

— Ты говорила, что в твоей среде было много верующих. Может быть, потому что музыка самый близкий Богу вид искусства?

— Если мы возьмем картину великого художника, то понятно, сколько она стоит. Ее можно материально оценить. А ту или иную партитуру великого композитора можно купить в магазине за копейки. Хотя партитура может содержать в себе такое богатство, которое невозможно оценить. Бесценны не сами ноты, а то, что звучит. Музыка — абсолютно не материальна, так же как Бог и благодать.

Беседовала Анна-Сесиль Свердлова