Всемирный Русский Народный Собор

Московский Художественный театр и Савва Морозов: брак по расчету или великая страсть?

Сейчас, говоря об отцах-основателях Московского Художественного театра, образованный человек уверенно назовет две фамилии — К. С. Станиславского и Вл. И. Немировича-Данченко. И лишь специалист прибавит к ним еще одну, «потерявшуюся» в трудное советское время: Савва Морозов.

Сегодня может показаться, что роль крупного московского коммерсанта в становлении театра не так уж велика: в конце концов, не все ли равно, кто спонсирует хорошее начинание? Главное, чтобы полученные средства были грамотно расходованы. Но это ощущение обманчиво. Если бы не поддержка С. Т. Морозова, Художественный театр скончался бы во младенчестве, не прожив и двух лет. Савва Тимофеевич ухаживал за МХТ, как за прекрасной женщиной, на протяжении нескольких лет потакая всем ее прихотям. Этот великий театральный роман окончился в конце 1904 года — незадолго до того, как 13 мая 1905 года трагически оборвался земной путь самого Морозова.

Авторы множества статей и передач, посвященных С. Т. Морозову, повторяют расхожее утверждение: будто интерес купца к Московскому Художественному театру — следствие его романа с красивой актрисой МХТ М. Ф. Андреевой. Однако это не так. Страсть к театру зажглась в душе Морозова очень рано, задолго до появления МХТ и знакомства с Андреевой. Первые театральные увлечения Саввы Тимофеевича относятся к периоду его юности — ко второй половине 1870-х годов. По воспоминаниям купеческой дочери М. А. Гарелиной (урожденной Крестовниковой), 14-летний Морозов регулярно посещал московские театры, знал всех первоклассных актеров, а в возрасте 16 лет участвовал в постановке любительского спектакля. С годами роль театра в жизни купца все увеличивалась. Современники описывали его как человека, искренне любящего театр и хорошо разбирающегося в театральном деле.

В 1891-1897 годах, когда Морозов занимал пост председателя Нижегородского Ярмарочного комитета, по его почину на Нижегородскую ярмарку съезжались лучшие труппы со всей России — причем коммерсант щедро оплачивал организацию гастролей. В 1890-х годах Морозов оказывал материальную поддержку целому ряду частных театров: А. С. Суворина в Петербурге, Ф. А. Корша в Москве и другим. В фабричном поселке при возглавляемой им Никольской мануфактуре Морозов построил два театра: деревянный Летний (строился на совместные пожертвования С. Т. и С. В. Морозовых, открылся в 1897 году) и каменный Зимний (открылся в 1912 году). Оба театра были рассчитаны на людей с низким уровнем доходов, прежде всего на рабочих и служащих мануфактуры. Иными словами, МХТ был далеко не первым театральным «проектом» в жизни коммерсанта. Но именно он стал любимым детищем Морозова, в которое купец вложил не только большие деньги, но и силы свои, и время, и организаторский талант, и недюжинную мощь ума.

21-22 июня 1897 года состоялась знаменитая «восемнадцатичасовая беседа» двух деятелей театра — купца, актера-любителя Константина Сергеевича Алексеева (по сцене Станиславского) и выходца из обедневшего дворянского рода, драматурга Владимира Ивановича Немировича-Данченко. В ходе беседы стало ясно, что в Москве появится новый, Художественный, театр. Ядро его будущей труппы составили актеры-любители, занимавшиеся под руководством Станиславского, и выпускники Музыкально-драматического училища Московского Филармонического общества, где преподавал Немирович-Данченко. Тогда же было решено, что Немирович-Данченко, как драматург, будет заведовать в новом театре репертуарными вопросами. Оба участника беседы горели желанием реформировать театр, избавить его от шаблонных форм и подчинить чисто художественным задачам. Идея была хороша. Но на ее осуществление отчаянно не хватало средств.

К. С. Станиславский «...был человек со средствами, но не богач. Его капитал был в «деле..., он получал дивиденд и директорское жалование, что позволяло ему жить хорошо, но не давало права тратить много на «прихоти»... В наше теперешнее предприятие он собирался внести пай примерно в десять тысяч», — сообщал в воспоминаниях Вл. И. Немирович-Данченко. У самого Владимира Ивановича нужных средств не было: «Кардинальнейший вопрос нашего дела — денежный — висел в воздухе».

Начался поиск меценатов. Однако богатые люди не спешили давать деньги на сомнительное дело. «Пайщики набирались с большим трудом, так как новому делу не пророчили успеха». Отказалась финансировать создание театра крупная благотворительница и меценатка В. А. Морозова, урожденная Хлудова. Не дала субсидии Московская городская дума. Только попечители Филармонического общества выделили небольшие средства, общей суммой около восьми тысяч — и то лишь после вмешательства великой княгини Елизаветы Федоровны. Полученных денег для нормальной работы театра было явно недостаточно, но все же... это был определенный успех. Окрыленные им, основатели МХТ предприняли следующий шаг: обратились за материальной поддержкой к С. Т. Морозову.

Вл. И. Немирович-Данченко вспоминал: «Мое знакомство с Саввой Тимофеевичем было сначала очень поверхностное. Встречались с ним где-нибудь на больших вечерах или на выставках, или на премьерах... Однажды был объявлен какой-то большой благотворительный спектакль, в котором я с моими учениками ставил «Три смерти» Мея. Встретившись где-то с Саввой Тимофеевичем, я предложил ему взять у меня два билета. Он очень охотно принял, но со смешком сказал, что у него нет с собой денег. Я ответил: «Пожалуйста, пусть десять рублей будут за вами; все-таки довольно любопытно, что мне, так сказать, интеллигентному пролетарию, миллионер Морозов состоит должником». Оба этой шуткой остались довольны. Прошло месяца два, мы где-то снова встретились, и он сразу: «Я вам должен десять рублей, а у меня снова денег нет». Я опять: «Пожалуйста, пожалуйста, не беспокойтесь. Дайте такому положению продлиться подольше». Так при встречах шутили мы года два. Однажды я ему даже сказал: «Ничего, ничего, я когда-нибудь за ними сам к вам приду».

Свое обещание Владимир Иванович исполнил. Зимой 1897/1898 года он приехал к Морозову вместе со Станиславским: «Ну, Савва Тимофеевич, я пришел к вам за долгом — за десятью рублями». Состоялся деловой разговор, и купец не отказал просителям. «Морозов согласился войти в наше паевое товарищество сразу, без всяких вопросов». Он вложил в дело десять тысяч, поставив единственное условие: чтобы театральное товарищество не имело над собой высочайшего покровительства.

10 апреля 1898 года был подписан договор об учреждении в Москве Московского Художественного Общедоступного театра. Членами Товарищества пайщиков МХТ состояли десять лиц. Общая сумма паевых взносов составила 25 тысяч рублей, причем самые крупные взносы поступили от К. С. Станиславского и С. Т. Морозова. С этого момента начались длительные отношения Морозова и МХТ. Правда, в работу Художественного театра Савва Тимофеевич включился не сразу. Дав деньги на новое дело, он отстранился и стал с интересом наблюдать: сумеют ли Станиславский и Немирович-Данченко реализовать свои намерения на практике? Ведь тогда еще многие сомневались в успехе нового театрального предприятия. По словам известного театрального деятеля В. А. Нелидова, «недруги — их было большинство — смотрели на новое дело как на состязание лягушки с волом — Малым театром: все равно лопнет». Однако этому пророчеству не суждено было сбыться.

Московский Художественный театр впервые открыл двери публике 14 октября 1898 года. В этот день на его сцене шла трагедия А. К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» (1868). Пьеса принесла театру первое признание, а с ним — и надежду на дальнейшее существование. Эта надежда еще более укрепилась с громким успехом чеховской «Чайки», премьера которой состоялась 17 декабря 1898 года. Тем не менее, в 1898/1899 годах основания, на которых покоился театр, были очень шаткими. Первый сезон для театра окончился с большим долгом. «Денег у нас опять не было. Но дело не только в деньгах. Мало было одержать победу, надо было ее закрепить». Основатели МХТ столкнулись со сложнейшей проблемой, которую удалось решить только благодаря С. Т. Морозову.

Пайщики, внесшие первоначальный взнос, уклонялись от дальнейшего финансирования театра. Многие из них обладали весьма солидными состояниями и имели возможность пожертвовать часть личных средств на дело искусства. Однако... они были чутки к общественному мнению. А вокруг нового театра шли настоящие баталии, часть которых выплескивалась на страницы прессы. Наряду с хвалебными раздавалось немало ругательных отзывов. По Москве и Петербургу шли разговоры о том, что «...этот Художественный театр — театр моды, не может на основании добытых результатов считаться серьезным театром с будущностью». Разумеется, все это влияло на отношение пайщиков к Художественному театру. Немирович-Данченко писал: «Наши пайщики вели себя двусмысленно. При встречах каждый из них делал комплименты, но движения у них были словно по скользкому полу: чуть было я касался дальнейшего: как, мол, вот нам дальше существовать, а его уже нет — исчез».

Фактически театр был на грани фола... Ситуацию спас С. Т. Морозов, весной 1899 года явившийся на Общее собрание пайщиков МХТ. Громкий успех первой же постановки Художественного театра являлся своеобразным знаком качества. Грандиозный успех «Чайки» стал гарантией того, что основатели театра умеют доводить дела до конца. Как только Морозов это осознал, начался второй этап его сближения с МХТ. Если прежде он лишь финансировал театр, то теперь началось его постепенное вхождение во все нюансы театральной жизни. Савву Тимофеевича нелестными отзывами печати было не пронять: он прекрасно знал им цену. Кроме того, он считал, что Художественный общедоступный театр — явление уникальное, которое необходимо Москве и в целом отечественной культуре. Поэтому на собрании «Морозов предложил пайщикам отчет утвердить, долг погасить и паевой взнос дублировать. А так как Морозов был среди них самый крупный фабрикант, то перед ним скупиться как-то стеснялись». С этого момента финансовые вливания в театральную кассу со стороны Морозова становятся регулярными. А в марте 1900 года Савва Тимофеевич предложил пайщикам продать ему все паи. С этого момента он превратился в единственного мецената МХТ, а фактическими владельцами дела стали три лица — С. Т. Морозов, Вл. И. Немирович-Данченко и К. С. Станиславский.

Савва Тимофеевич, как истинный меценат, не афишировал размеры своих трат на Художественный театр. По приблизительным подсчетам исследователей, в 1898-1904 годах он потратил на поддержку МХТ около 500 000 рублей — колоссальные по тем временам средства! Но участие Морозова в делах театра не ограничивалось одними лишь денежными пожертвованиями. На протяжении семи лет купец вкладывал в театр свободное время, силы, творческую энергию. Станиславский писал о Морозове: «Будучи в душе артистом, он, естественно, чувствовал потребность принять активное участие в художественной стороне».

Уже в начале второго сезона МХТ, осенью 1899 года, он стал регулярно принимать участие в работе театра, давал советы относительно отдельных частей постановки. Может показаться, что вмешательство купца в разрешение художественных вопросов было самодурством, но это не так. Познания Морозова в области культуры были весьма обширны, а тонкий ум позволял современникам называть его «умнейшим из купцов». Вникать в тонкости постановок Морозов стал с легкой руки руководителей МХТ. К. С. Станиславский в воспоминаниях отмечал: «Мы с Владимиром Ивановичем решили приблизить Савву Тимофеевича к художественно-литературной части. И это было сделано совсем не потому, что он владел финансовым нервом театра, мы хотели больше прикрепить его к делу. Мы поступали так потому, что сам Морозов выказал много вкуса и понимания в области литературы и художественного творчества актеров. С тех пор вопросы репертуара, распределение ролей, рассмотрение тех или иных недостатков спектакля и его постановки обсуждались с участием Морозова. И в этой области он показал большую чуткость и любовь к искусству». Тем не менее, активная деятельность Саввы Тимофеевича на том поле, которое Немирович-Данченко считал своим, впоследствии станет причиной целого ряда возникавших между ними конфликтов и, в конечном итоге, приведет к уходу Морозова из МХТ.

Основным же поприщем, на котором Морозов подвизался в стенах Художественного театра, стала хозяйственная деятельность. 4 марта 1900 года Морозов стал директором хозяйственной части Художественно-Общедоступного театра. С этого момента коммерсант всерьез занялся обустройством театрального быта. Он вел хозяйственные дела театра в самом широком диапазоне: от капитального ремонта здания и закупок необходимого технического оборудования — до приема актеров в труппу и найма помещения, где могли бы производиться репетиции. По воспоминаниям К. С. Станиславского, М. Горького, А. Н. Сереброва, в театре С. Т. Морозов не гнушался черной работой: вешал драпировки вместе с простым бутафором, устанавливал электричество, лично проверял работу столяров. К. С. Станиславский вспоминал: «Не ладилась последняя декорация в пьесе Вл. И. Немировича-Данченко «В мечтах», которая была уже объявлена на афише. За неимением времени переделать неудавшуюся декорацию пришлось исправлять ее. Для этого все режиссеры и их помощники общими усилиями искали среди театрального имущества разные вещи, чтобы украсить ими комнату и прикрыть недостатки. Савва Тимофеевич Морозов не отставал от нас. Мы любовались, глядя, как он, солидный, немолодой человек, лазил по лестнице, вешая драпировки, картины или носил мебель, вещи и расстилал ковры. С трогательным увлечением он отдавался этой работе».

Особенное внимание Морозов уделял освещению сцены. На рубеже XIX-XX столетий электричество в глазах подавляющего большинства москвичей выглядело дорогой диковинкой. Найти специалистов по обслуживанию электроагрегатов было непросто. Морозов же «...вместе со слесарями и электротехниками, в рабочей блузе, трудился, как простой мастер, удивляя специалистов своим знанием электрического дела». Летом Морозов превращал свой дом и прилегающий к нему сад в экспериментальную мастерскую. В это время семья его пребывала на даче, и купец — химик по образованию, все свободное от предпринимательской активности время посвящал опытам с театральным освещением. Так, в ванной комнате Морозов устроил своеобразную химическую лабораторию; здесь он изготовлял лаки разных цветов «...для окрашивания электрических ламп и стекол ради получения более художественных оттенков освещения сцены». В большом зале дома, а также в саду, он производил пробы эффектов, создававшихся при помощи цветных светильников. «В большом саду при доме также производились пробы всевозможных эффектов, для которых требовалось большое расстояние». Усилия Морозова не пропали даром — МХТ мог похвастаться превосходным освещением сцены, какого не было в тогдашних московских и петербургских театрах.

Вершиной бескорыстной помощи С. Т. Морозова МХТ стало строительство нового здания для театра. Дело не только в том, что Савва Тимофеевич потратил на это мероприятие колоссальную сумму — по его собственным словам, она составила более 350 000 рублей. Важен сам подход Морозова к делу — подход, который выявляет в нем истинного мецената. Савва Тимофеевич строил здание для театра так, как будто сам собирался в нем жить.

Антрепренер театра «Эрмитаж» сдавал Художественному театру здание только на зимний сезон, и это создавало массу неудобств. Осенью 1901 года стало известно, что скоро освободится здание Лианозовского театра в Газетном переулке. Морозов без промедления заключил с владельцем здания договор об аренде, а весной 1902 года принялся за капитальную перестройку здания. Ею руководил известный архитектор, работавший в стиле модерн, — Ф. О. Шехтель, который взялся за этот проект безвозмездно. Проходившие под деятельным руководством С. Т. Морозова строительные работы длились всего полгода. Они начались в апреле и были завершены к октябрю 1902 года — фантастический срок для того времени! Особенно если учесть, что скорости работ Савва Тимофеевич достигал, отнюдь не жертвуя качеством строительства.

Морозов являлся не простым заказчиком строительства театра, но настоящим движителем этого строительства. Он буквально горел созданием нового театра, делал все возможное, чтобы завершить работу в срок. По воспоминаниям К. С. Станиславского, «Морозов лично наблюдал за работами, отказавшись от летних каникул, и переехал на все лето на самую стройку. Там он жил в маленькой комнатке рядом с конторой среди стука, грома, пыли и множества забот по строительной части». Купец сам красил потолок, сам налаживал электричество, исполнял обязанности прораба на стройке.

Подход Морозова к строительству театра был для того времени весьма необычен. В XIX столетии устроители театров в первую очередь заботились о комфорте для зрителя: ведь в зрительном зале, наряду с простым людом, могли присутствовать и аристократы, и богатые коммерсанты, и даже представители императорской фамилии. Зрительный зал иной раз отапливался гораздо щедрее, нежели уборные актеров. Однако Савва Тимофеевич решил порвать с этой традицией. Станиславский вспоминал о Савве Тимофеевиче: «Девиз, которым он руководился при стройке, гласил: все — для искусства и актера, тогда и зрителю будет хорошо в театре. Другими словами, Морозов сделал как раз обратное тому, что делают всегда при постройке театров, в которых три четверти имеющихся средств ассигнуют на фойе и разные комнаты для зрителей, и лишь одну четверть — на искусство актеров и монтаж сцены. Морозов наоборот, — не жалел денег на сцену, на ее оборудование, на уборные актеров, а ту часть здания, которая предназначена для зрителей, он отделал с чрезвычайной простотой». С усиленным вниманием купец отнесся к оборудованию самой важной площадки театра — сцены. Ее устройство отвечало самым «современным требованиям европейских первоклассных театров». На сцене предусматривалась возможность изображать полеты, горы и впадины, а также «закулисные эффекты, такие как гром, ветер, дождь»; кроме того, сцена могла вращаться — в те времена редкость даже для европейских театров!

Иными словами, Морозов соорудил настоящее закулисное царство. Но и пространство для зрителей было не менее удобным. Элегантный зрительный зал на 1100 мест, выдержанный в строгой зеленовато-оливковой гамме. Ложи из мореного дуба. Ставший вскоре визитной карточкой Художественного театра оливковый занавес со стилизованным мотивом волны и летящей над нею белой чайкой — напоминание о Чехове, чья пьеса «спасла театр» в годы его юности. Такое оформление было призвано оповестить зрителя о художественно-эстетической программе театра, который создавался как общедоступный и формировал свою демократическую публику. На фасаде театра, над правым подъездом появился горельеф работы скульптора А. С. Голубкиной: пловец, борющийся с волнами, и летящая над ним чайка — символ искусства Московского Художественного театра.

Постройка собственного здания значительно упрочила дело МХТ. По воспоминаниям жены Саввы Тимофеевича, З. Г. Морозовой-Рейнбот, «Художественный театр... был как сотканный чудесный ковер. Ковер, из которого нельзя вынуть ни одну нитку». И роль Саввы Морозова в его художественном успехе была поистине громадна. Но купцу недолго пришлось наслаждаться делом рук своих. Уже вскоре начались его конфликты с Немировичем-Данченко, приведшие к разрыву Морозова с МХТ, который произошел в декабре 1904 года. Это расставание было невероятно тяжелым — ведь Художественному театру Морозов отдал лучшее, что имелось в его душе.

Анна Федорец