Всемирный Русский Народный Собор

Симфония Церкви и государства — это не декларация, а фундамент практических действий

Если новый анархизм, захлестнувший улицы европейских городов, в некоторой части своей можно оценить как сбившееся с пути религиозное искание (как и часть арабского бунтарства), то кощунное анти-искусство является элементом другой данности.

Его практика представляет собой не протест и не эмоциональный разряд, не выплеск уязвленной или обиженной души, а холодное отправление культа, декорированное видимостью эмоции — несмотря на ссылки кощунников на культовые фигуры арабского протеста. Анти-этика, которую мы сегодня наблюдаем, не является суррогатом этики, языческой этикой или попыткой создать безбожную этику нового типа. Она создана не для поиска путей нового, а для осквернения существующего — Божественного и человеческого. Она не содержит ничего нового по сравнению с обрядами кроулианской «Телемы» или калифорнийского Храма Сета. Это лик абсолютного зла, не новый, не сенсационный, а банальный и узнаваемый.

Можно заметить, что кощунная практика вызывает отвращение не только у православных и не только у граждан, лояльных власти, но и у далеких от религии оппозиционеров-атеистов. В то же время она находит одобрение у теоретиков, «отделяющих» Бога от Церкви (для которых Бог, по определению П.-Ж. Прудона, «не является ни субстанцией, ни причиной, ни душой, ни монадой, ни творцом, ни отцом, ни глаголом, ни любовью»).

«В самом грехе таится ад, хотя пребывающему в нем эгоистичному воображению он мнится раем. Поэтому грешники выбирают грех, прометеевскую позу, гордый взгляд на мир. Можно избрать ад своим идеалом и стремиться к нему — сознательно и упорно, в попытке установить иной порядок вещей, навязать иной строй бытия, который, конечно же, будет абсолютным хаосом в противовес гармонии Божественного мира, но которому упоенный и ослепленный гордостью грешник может отдать предпочтение», — писал прот. Георгий Флоровский. «Существование ада, то есть абсолютного противления, означает, так сказать, частичный неуспех Божественного замысла. Но Творение — больше, чем просто план, схема, проект. Бог призывает в бытие живые личности».

Возмущение кощунством, стремление защитить святыни цивилизации разделяют с православными живые невоцерковленные личности, которых никто не устрашает и не запугивает. Это действительно выбор любого человека — спастись и продолжить свой путь во Христе и после смерти или кануть в самим же созданную бездну черного небытия.

Грешник познает ад не после смерти, а в тот момент, когда подводит итог собственной жизни и того, что он причинил людям. Не желающий спастись не спасается. Другое дело, что живые личности, личности с неповрежденными душами, будь то прихожане, судьи или случайные свидетели кощунства, поступают с его авторами так, как подсказывает совесть, а не обязательно писаное право. Поскольку встают на защиту душ, еще не сформированных, от агрессии зла.

Демонстративное кощунство, сопровожденное хором одобрения не желающих спастись — вызов не отдельному духовному лицу, не сословию духовенства, не главе государства и не самому государству. Это испытание, посланное цивилизации, это проба на ее цельность и сопротивляемость. Впрочем, этот вызов затрагивает не только православных.

Мы сожалеем о том, что международная церковная жизнь мало освещается на телеэкранах. Лучше зная о том, что происходит в духовном пространстве мира, наши сограждане могли бы сопоставить кампанию против Русской Православной Церкви с длящимся уже четыре года шельмованием Папского престола и поразиться стереотипности набора средств, методов, доводов и участвующих персон и структур. Или обратить внимание на то, какие манипулятивные интерпретации Корана применялись для так называемой «дерадикализации ислама», предшествовавшей «арабской весне». Или задаться вопросом о том, почему реформистским и гностическим течениям и — одновременно — правозащитному сообществу, так мешает ортодоксальный (так называемый правоверный) иудаизм? Трудно представить себе случайность таких совпадений.

Впечатление о том, что мишенью этого наступления является духовенство, ошибочно. Ни ислам, ни иудаизм, ни буддизм не оправдывает самоубийств. Между тем стереотипные самосожжения в прошлом году следовали друг за другом в арабских странах, затем — в Тибете, затем — в Израиле. И каждый раз с близкого расстояния велась видеозапись. Те, кто ее вел, могли спасти горящего человека, но вместо этого занимались тиражированием зрелища умирания с целью его воспроизведения.

Явления хаоса в мире — не результат стихийных природных сил или влияния с другой планеты. Распространяющийся хаос рукотворен. Он совершается людьми. Меньшинством людей против большинства — верующего и неверующего. Меньшинством, руководимым навязчивой идеей безрелигиозного глобального управления. Иногда эта безрелигиозность прикрывается пантеизмом. Однако проекты «храма всех религий» положены на полку, единого пантеистического культа не существует. Этот умысел — не от Бога и даже не от самого размытого и опрощенного представления о Боге.

На портале OpenSpace, участвующем в дирижировании протестных акций и наставлении их участников, подчеркивается, что вера должна быть внутренним делом каждого человека, чему Церковь якобы мешает. Однако (в отличие даже от западных пантеистических порталов, таких как Patheos), отечественный веб-ресурс рекламирует не любые религиозные культы, а непременно извращенные. Так, примером для аудитории становится певец, поэт и художник одновременно Энтони Хогарти, который «отказался от данного богом пола, а затем отказался и от самого христианского бога, взамен выработав свою систему духовных принципов, которая, если огрублять, синтезирована из взглядов натурфилософов, радикальных экологов, феминисток и верований североамериканских индейцев». Там же рекламируется Краснодарская арт-база, где экспонируются «голые мужские задницы от Гурьянова, Гитлера и Иисуса от Монро, спаривающиеся собаки от Шеховцова и прочее из того, что обычно вызывает возбуждение у православных активистов». Нетрудно заметить, что эпатирующая анти-эстетика сочетается с деструкцией исторических смыслов.

Почему из всех возможных верований отбираются только такие культы? Для непонятливых разъясняется: «Революция состоит не в процессе строительства нового общества (такова была цель постреволюционного периода), но в радикальном разрушении общества существующего. Продолжение революции может быть понято как ее перманентная радикализация... Утопическое мышление, прежде всего, оперирует посредством редукции». Из культовых фигур эпохи авангарда портал выделяет Казимира Малевича, который призывал советское правительство не защищать коллекции старого искусства, ибо их разрушение «откроет путь настоящему, живому искусству», выдвигая при этом тезис: «Сжегши мертвеца, получаем один грамм порошку, следовательно, на одной аптечной полке может поместиться тысячи кладбищ».

Анти-этика, прививаемая бунтарям нового типа — наследникам одновременно декаданса и «революции 1968 года», является составной частью культа смерти, культа превращения живых людей в мертвецов. Ее сеятели сами говорят о том, что редукция, то есть процесс, обратный развитию, тождественен смерти. То есть, чтобы соответствовать идеалу утопии, ее адепт должен уничтожить в себе и вокруг себя все атрибуты родовой и цивилизационной памяти, а в довершение энтропии лишить себя жизни, дополнительно «возбуждая православных». Это самый легкий путь, как поясняет на OpenSpace постмодернист Александр Володарский: «Редукция должна перманентно повторяться в меняющихся условиях. В этом смысле утопию не нужно строить, она всегда достижима здесь и сейчас».

Тезис о том, что Церковь как институт является в мире лишним, поскольку «вера должна быть внутренним делом каждого человека», нам хорошо знаком. Он содержался, например, в «критическом разборе» Основ социальной доктрины РПЦ, предпринятом в 2005 году т. н. «Прогнозным центром Академии управления глобальными и региональными процессами», исповедующим квазирелигиозную Концепцию общественной безопасности (КОБ). Особой критики там подверглось участие Церкви в реабилитации наркоманов, которое интерпретировалось как принуждение, равно как и присвоение Церковью государственных функций. Первичным предметом критики была православная концепция симфонии церкви и государства, выводом же — упрек Церкви в старании «расширить свой охват населения», и, «следовательно», в автократии, «подавляющей» свободу.

Принуждение полностью исключено лишь в Царстве Божием, где Христос «все и во всем». Путь к этому царству — путь выбора верующих людей, вместе и в отдельности, и выбор этот осуществляется не в безвоздушном пространстве, а в среде, в которой человек живет. В этой среде действует и активное зло — «баснословящая ложь» (Г. Флоровский).

Уход же от действительности посредством наркотиков в большинстве случаев — не результат мировоззренческого выбора, а искушение несформированной души этой «баснословящей ложью», которая, как нетрудно заметить, целенаправленно стремится «расширить свой охват населения». Спасение несформированной души от опасности, от непоправимого падения, требует порой и изоляции — что иллюстрировалось, например, в «Войне и мире» Толстого в эпизоде с Наташей Ростовой, душа которой подверглась соблазну мимолетной страсти.

Противопоставление Церкви христианству, по существу, означает ревизию основ христианства, оспаривание не только миссии Церкви, но и слов Христа: «Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец мой — виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую приносящую плод Он очищает, чтобы более принесла плода» (Ин. XV, 1-2). Отказ Церкви от борьбы за заблудшие души, вовлеченные в грех, означал бы и отказ от миссии, и отказ от проповеди. Во имя чего? Во имя «демократии как власти народа» — то есть политической абстракции?

Любое преодоление энтропии, любой созидательный акт является волевым действием. Любая мирская власть принуждает человека, ограничивая посредством права иррациональные разрушительные импульсы. Так же поступает у себя дома и мирская власть тех стран, которые диктуют другим странам представления о демократии, но действуя на мировой арене, она направляет эти иррациональные импульсы на деструкцию других цивилизаций. Это практика именно того государства, где системообразующей Церкви не существует, а мировоззренческие основания запечатлены в сакрализованных правовых документах.

В Основах социальной доктрины РПЦ, опубликованных ранее цитируемой статьи И. Валлерстайна, упоминалось о том, что одной из сторон процесса глобализации является экспансия воинствующей бездуховности, использующей соблазн человека безграничной и безответственной свободой. Речь шла о вышеназванном сочетании анти-эстетики, анти-этики и анти-истории, о забвении смыслов христианской цивилизации и их замещении анти-смыслами. Эта экспансия тесно связана с экономической стороной глобализации: так называемая развлекательная индустрия — пространство самоутверждения падшего человека в моральной пустоте, «пространство забвения», является рынком сбыта наркотиков и генератором прибыли теневой экономики.

Несложно заметить, что открытое отстаивание государством этических начал своей цивилизации сразу же вызывает реакцию «бойцов контркультурного фронта». После того, как президент России вслух назвал приоритетом развитие трудовой этики, на тех же порталах и блогах, где одновременно шельмуются власть и церковь, предметом остракизма стали Игорь Холманских из Ижевска и Светлана Курицына из Иваново. В чем они провинились? Они имели репутацию «жуликов и воров»? Они владели 15 лет назад дачами в том же кооперативе, что и президент? Нет. Они всего лишь олицетворяли трудовую этику. Этого оказалось достаточно для остракизма.

«Контркультурный фронт» публично огласил свою цель «десакрализации власти» — то есть разрушения ценностей, заложенных в традиции и закрепленных тяжелым историческим опытом. Можно ли назвать это целеполагание иначе, чем культурной агрессией? Должна ли цивилизация защищать свои смыслы и нравственные основы? Можно спросить иначе: хочет ли она существовать?

Симфония российского государства и Русской Церкви не является ни контрактом, ни самоцелью. Церковь предлагает государству соработничество в сохранении нравственного облика мира и человека. Это соработничество приумножает силу и цельность цивилизации — что как раз и не дает покоя «контркультурному фронту».

Государство располагает возможностями, которых нет у Церкви. Оно может установить взаимовыгодные внешнеэкономические связи. Оно может направить федеральные инвестиции в те сферы, где формируется личность — в общее дошкольное и школьное образование, обучение музыки и живописи, в те виды спорта, где воспитывается не только мускульная сила, но и эстетика. Оно может форсировать транспортное развитие, оживляя депрессивные и удаленные регионы, моногорода, восстановить нарушенные связи науки с общественно необходимыми отраслями производства. Оно может открыть новые университетские центры и помочь им наладить связи с заинтересованными компаниями-производителями.

Церковь располагает возможностями, которых нет у государства. Это возможности постижения: Церковь видит в мировых процессах не только военно-политическое и геоэкономическое, но и духовно-смысловое содержание, распознает риски, грозящие и нам, и нашим соседям. Это возможности диалога: используя отечественный опыт и потенциал межконфессионального взаимодействия, Церковь может опередить государство в миротворческих делах. Это возможности духовного влияния — как на международном уровне, так и во внутренней политике.

Одна из областей взаимодействия касается сохранения межэтнического мира в нашем сложном и социально поляризованном обществе, где легко генерируются искусы вымещения обид простейшим способом. Государство может издать правовые акты, устанавливающие лимиты иммиграции, обязать региональные власти создать условия для их поселения и трудоустройства. Но в языке государственных правовых актов нет и не может быть таких терминов, как «бесцеремонность», «нескромность» — в применении к той или иной группе мигрантов, и таких терминов, как «чванство» или «снобизм» — в применении к представителям, наоборот, принимающих региональных властей. Предъявить при необходимости нравственный упрек в таких терминах может духовенство, одновременно воздействуя на разум и эмоции. Там, где государственные структуры, в том числе профильное ведомство — Федеральная миграционная служба — не могут справиться инструкциями и запретами, конфессии могут разрешить напряжение словом, обращенным к общинам.

Миростроительство, особенно в полиэтническом обществе, неотделимо от защиты от моральных посягательств. В международном правовом языке есть термины «моральный ущерб», государства вводят меры правовой ответственности за личное оскорбление, клевету, оговор, равно как и физическое надругательство над святынями. Однако такие термины, как «издевка», «провокация», «лицемерие», «подмена понятий», «двойной стандарт», «оскорбление исторической памяти», «унижение по социальному признаку», отсутствуют в правовом языке, хотя явления, которые ими обозначаются, легко распознаваемы, вызывают общественный резонанс, возбуждают эмоции, приводят к конфликтам со смертельными исходами, могут опосредованно влиять на репутацию государства или местного сообщества. Может ли государство своими средствами противодействовать вышеназванным сознательным действиям, если они производятся вербально в массовых СМИ? Не может, так как они не квалифицируются или не могут быть квалифицированы на языке права. Как и в предыдущем случае, взаимодействие государства с Церковью в сфере информационной политики может предупредить упомянутые действия.

Некоторые общественные явления предупредить крайне сложно, если они развиваются как реакция на бедствие, не зависящее от людей. Массовая паника при природных катастрофах часто вызывает иррациональные формы поведения, особенно, если бедствие поражает местность, уже отягощенную социальными или межэтническими противоречиями. Профильное ведомство, МЧС в состоянии оказать неотложное материальное содействие, но успокоить людей, особенно в массе, особенно при смертельных жертвах — не функция спасателей. И здесь духовенство может выполнить те неотложные задачи, которые не выражены языком инструкций и не измеряются в экономических единицах.

Следовательно, симфония Церкви и государства — это не совместная декларация, а фундамент практических действий. Роль Церкви в ней соответствует ее предназначению и не выходит за его рамки: она состоит в проповеди. Если эффективность государственных актов и инструкции может быть измерена в экономических единицах, то эффективность проповеди мира не измерима, поскольку мир — не количественная, а качественная категория. Тем не менее, качество жизни — параметр, характеризующий как цивилизацию, так и репутацию государства, в том числе инвестиционный климат.

Предложить государству свое соработничество или не предложить — выбор Церкви как института. Сформировать ли межконфессиональный совет при том или ином ведомстве — выбор государства. Они могут не заниматься ничем из того, что названо выше. Но с христианской точки зрения это будет недопустимым бездействием.

Константин Черемных