Всемирный Русский Народный Собор

Кризис мировых смыслов и необходимость православного ответа

Последние акты культурной агрессии, предпринимаемые одновременно с политическим давлением и экономическим шантажом, яснее всего демонстрируют: цель нападок на нас состоит не в смещении, устрашении или дискредитации того или иного лица, а в разрушении нашей цивилизации.

Поражение СССР было итогом не реальных социальных лишений (голода, безработицы), а итогом серии трансформаций на духовном уровне государственной, в том числе — партийной элиты. Она оказалась беспомощна не перед военной силой, а, напротив — перед искушениями. Дипломатия была искушена лукавой фразеологией «борьбы за мир и разоружение» — как предупреждал апостол Павел: «Когда будут говорить: мир, мир, то внезапно постигнет их пагуба» (Фес. 5:3). Промышленный директорат был искушен перспективой создания собственных транснациональных корпораций, обеспеченные слои населения — «идеалом» потребительского выбора по западному образцу.

Новый передел общественных отношений, наступивший еще в конце 1980-х годов, породил уже не иллюзорные, а реальные массовые лишения вместе с невиданной стратификацией не только общества в целом, но и разных регионов России между собой. Самым ярким показателем духовного смятения миллионов людей стал демографический спад — итог того явления, который философы по аналогии с медиками могли бы назвать «острой смысловой недостаточностью». Идеал благодати, даже благодати без креста, не мог быть замещен золотым тельцом, миражом достатка ради достатка: русский человек, словами Е. Н. Трубецкого, испытывал «тоску по всеединству».

Этот спад был длительным, ибо поддерживался новыми модераторами. Информационное вещание электронных СМИ 1990-х гг. формировалось из негативных, катастрофических российских сюжетов и благостных «картинок из жизни» иконизируемого Запада. При этом из восприятия россиян был исключен опыт трансформации «второго мира» и страдания «третьего мира». Диктатура модераторов не позволяла ни сопоставить пути реформ, ни измерить цинизм победителей в «холодной войне», которым крах СССР развязал руки для множества порабощений. Одновременно эфир был засорен антихристианскими «шедеврами», трансляция которых намеренно приурочивалась к знаковым религиозным и культурным датам.

Когда целостность Российской Федерации пришлось восстанавливать военной силой, модераторы коммуникаций, считавшие себя хозяевами общественного сознания, были поставлены перед фактом «равноудаления олигархов». С этого времени воинов своей страны в эфире перестали называть «федералами», а вооруженных сепаратистов — «борцами за свободу». Это «равноудаление» было актом защиты священных смыслов от намеренной подмены. Люди реагировали на него так же, как на крестное знамение, которым естественно, а не заученно, осенял себя новый глава государства.

Восстановление России в последующие годы не было следствием только нормализации экономической политики, избавления от внешнего долга и восстановления производственных связей. Восстановились и каналы духовного сообщения между властью и народом. Эфир государственных СМИ перестал быть фабрикой мизантропии. Показателем возрождения социального оптимизма стало прекращение демографического спада, который продолжался в других странах бывшего СССР и усугублялся в Европе.

В 2007 году во время саммита «восьмерки» Владимира Путина называли единственным из лидеров, который не является «хромой уткой». Тогда российское руководство недвусмысленно поставило вопрос о необходимости преобразования мирового управления в многополярную систему. Тогда не только российским публицистам казалось, что начинающийся финансовый кризис обходит нашу страну, в то время как механизм власти гарантирует уверенное восстановление роли России в мире. Однако к тому времени, когда мировой финансовый кризис коснулся России, ни духовные, ни социально-экономические травмы предыдущего века не были излечены.

Слишком медленно переосмыслялись уроки ХХ века, что проявилось в школьном образовании: так и не была принята адекватная программа школьного курса истории Великой России — страны и цивилизации. С другой стороны, система школьного образования оказалась настежь распахнутой не только для анти-смыслов, но и для анти-этики. Ведь знаком отличия школ была признана интернетизация — несмотря на то, что даже специалисты по IT считают интернет-пространство смысловой и вкусовой «помойкой», а содержательная сторона образования осталась на втором плане.

Более того, вместе с интернетизацией осуществлялось присоединение отечественного образования к Болонскому процессу, знаменовавшее отказ одновременно от самостоятельности в целеполагании и упрощение, примитивизацию и унификацию школьного курса. Новые профессиональные образовательные стандарты сужали диапазон знаний потребностями конкретных корпораций, в то время как общий стандарт заведомо подавлял мотивацию к изучению наследия национальной культуры, к постижению традиции. Новые веяния в школе, бездумно импортированные из постиндустриальной европейской практики, по существу представляли собой технологию распространения массового инфантилизма в новом поколении, которому предстояло принять ответственность за будущее страны и цивилизации. Разрыв между технологиями и ценностями проявился и в национальном проекте «Здравоохранение». При определении приоритетов во главу угла была поставлена формальная высокотехнологичность, а не жизненная необходимость видов медицинской помощи. Здесь также сказался выбор легкого пути.

Несмотря на новые экономические возможности, не были преодолены такие социальные язвы, как бездомность, в том числе детская, и повальное бытовое пьянство. Во многом потому, что стратегия экономического и градостроительного развития не разрешала проблемы стратификации регионов. Планы местного развития исходили из инвестиционных иллюзий, а не из реальных хозяйственных и людских ресурсов. На этом фоне было не только бессмысленно истрачено множество средств, но и рухнуло множество надежд. Массивная иммиграция в период роста обернулась неприкаянностью наемной силы, как только начался спад — в том числе потому, что с наступлением кризиса не были использованы возможности широкого привлечения граждан к общественным работам.

В итоге обозначились группы населения, которые в практике внешних политических манипуляций именуют «уязвимыми сообществами». Уязвимость соотносится не с социальной незащищенностью, а с несоответствием реальности ожиданиям, для чего может быть много причин. Негативные эмоциональные (фрустрационные) поля, напряженность которых растет при отсутствии каналов связи с властью, расширяются через горизонтальные сословные или псевдо-сословные связи, как растекается под асфальтом вода из поврежденной отопительной сети.

Универсальная формула уязвимости — почерпнутая из лексикона конца 1980-х годов софистическая фраза «так жить нельзя». Упрощенная интерпретация причин неблагополучия и способов его исправления мультиплицируется в новой модерационной системе — транснациональных интернет-сетях, именуемых (ввиду неряшливого прямого перевода) социальными сетями.

Социальные сети — подмена понятий, начиная с определения. Ранее устойчивый термин social networks подразумевал общественные структуры — кассы взаимопомощи, добровольные ассоциации и группы, объединяющие людей с общим хобби.

Второй обман состоит в том, что в драмах, разыгрываемых в социальных сетях, действуют не реальные люди, а шаржи. Там действуют обобщенные образы власти — абсолютно любой, с одними и теми же определительными штампами. Там действуют столь же далекие от оригинала образы претендентов на власть и влияние.

Третий обман состоит в том, что данной власти на данной момент времени вменяются не только и даже не столько результаты ее ошибок — вменяются грехи десятилетия, двадцатилетия, века, всей национальной истории.

Четвертый обман состоит в том, что пороки власти выдаются за уникальные, по столь же устойчивой формуле 1980-х годов — «только у нас». Хула на свою цивилизацию превращается в коммуникативную норму.

Пятый обман состоит в том, что проблемы конкретной уязвимой группы выдаются за умысел, направленный против этой группы. Например, строительство нового шоссе — якобы заговор против обитателей тихого поселения. Отсутствие шоссе и пробки — якобы заговор против автомобилистов.

Социальные сети, как и модераторы прежних эпох и технологических уровней, играют на заведомом несовпадении чаяний уязвимых групп. Вовлечение в сети не меняет реальности — оно меняет восприятие. Городской житель, вложивший средства в ипотеку и потерявший источник дохода, больше не винит себя — он винит власть. Сеть подсказывает, что решить проблему можно только сменив эту власть. Логика реальности, исходящая из исторического опыта, отнюдь не говорит о том, что масштабные общественные потрясения разрешают материальные проблемы и помогают восстановить справедливость в распределении — напротив, издержки потрясений откладывают воплощение идеалов на неопределенное будущее. Но виртуальная логика отлична от реальной: в нарисованном компьютерном мире все происходит легко и само собой.

Выявлением уязвимых групп в нашем обществе с 2009 года — под предлогом «мониторинга русскоязычной блогосферы» — целенаправленно занималась исследовательская группа Беркмановского центра Гарвардского университета под руководством бывших сотрудников Агентства по международному развитию США (USAID) Брюса Этлинга и Айвена Сигала. Как следует даже из публичного отчета этой миссии, легче всего поддаются массовому возбуждению в нашей стране не сообщества либералов, а сообщества этнических националистов, в том числе русских (упоминалось Движение против нелегальной миграции), а самые «поджигаемые» сословные группы — автомобилисты и уволенные сотрудники силовых структур.

Таким образом, самыми удобными для внешней манипуляции признаются те сообщества, которые выражают индивидуальный или сословный, но обязательно эгоистический интерес, то есть противопоставляют свои чаяния остальному обществу или готовы в отместку за личную или групповую обиду подвергнуть потрясениям всю нацию. Такие сообщества легче формируются в среде, где более всего разрежено влияние бытовой морали и родовой памяти — в архитектурно антиэстетичных, унифицированных городах-спутниках мегаполисов; в моногородах, удаленных от исторических культурных центров; в приграничных районах, где влияние чужой культуры соседствует с криминализацией.

Моделью для разжигания массовых возмущений как в России, как и в других странах, служит «арабская весна». На ее опыт ссылаются не только гарвардские «наблюдатели», но и контркультурные «исполнители». Так, одна из кощунниц в московском храме в интервью (непосредственно после акта кощунства) заученно, будто отвечая урок, поясняла: «Феминистское движение — важная составляющая часть арабских революций 2011 года... В арабскую весну произошла кульминация исламского феминизма.. Так, одним из лидеров египетской Коалиции за молодежную революцию стала Асма Махфуз, девушка 26 лет. Считается, что большое количество людей пришло на площадь Тахрир именно после ее призыва на YouTube присоединиться к ней для проведения антиправительственной демонстрации»...

К сожалению, события в арабском мире доходят до российской аудитории лишь в отраженном свете: суть происходящего передается в телеэфире упрощенно, с применением заимствованных ярлыков, а при описании политических событий остаются нераскрытыми как предшествующие процессы в духовной сфере, так и социально-экономическая цена потрясений. А между тем умение учиться на чужих ошибках важно не только для отдельной личности, но и для цивилизации.

Русские и арабы принадлежат к разным культурно-историческим типам. Однако события, происходящие в мусульманских странах, не могут быть нам безразличны: ислам — второе по распространенности вероисповедание в нашей стране; христианство и ислам родственны в базовых ценностях; именно эти ценности являются мишенями в глобальной и открыто объявленной информационно-психологической войне. И именно с целью их расшатывания, подмены, искажения ведется прицельный огонь по авторитету как иерархов, так и государственных деятелей. И именно с вторжения в культуру стран Востока, с намеренной подмены смыслов начиналась «операция Большой Ближний Восток», ныне используемая в качестве модели «переформатирования обществ». И последние акты культурной агрессии, предпринимаемые одновременно с политическим давлением и экономическим шантажом, яснее всего демонстрируют, что цель нападок на нас состоит не в смещении, устрашении или дискредитации того или иного лица, а в разрушении нашей цивилизации.

Константин Черемных